После того, как некоторое время назад был рассмотрен вопрос о Второй мировой войне, а также о том, кто сегодня действительно является реваншистом, логично будет рассмотреть еще одну проблему.

Вопрос о реваншизме находится в прямой связи с вопросом об отношении к фашизму. В самом деле, если кто-то является реваншистом, применительно к попыткам «пересмотреть итоги Второй мировой войны» (на самом деле просто взглянуть на них объективно, так как пересмотрены де-факто они были уже в 1992 году), предполагается, что он по определению является и фашистом.

Отношение к фашизму – это важный и непростой вопрос.

В понимании пресловутых антифашистов, левых или либеральных, фашизмом является любая радикальная апелляция к здоровым витальным ценностям или попытка обнаружить таковые в теории и практике известных политических режимов и движений Европы 20-40-х годов. В отношении к фашизму данной категории людей легко узреть и религиозные мотивы, судя по тому, что любая причастность к фашизму, реальная или мнимая рассматривается ими как смертный грех, не подлежащий прощению и не имеющий срока давности.

Интересно, что даже Германия, прошедшая через денацификацию, сумела в итоге принять в новом качестве таких своих великих мыслителей как Карл Шмит, Эрнст Юнгер, Мартин Хайдеггер. В России же на волне возведенной в ранг госполитики борьбы с фашизмом – как развития идеи защиты светской религии Великой Победы – находятся «ученые», на полном серьезе призывающие запретить изучение наследия этих авторов, потому что все они де в той или иной степени были близки национал-социализму.

Воинствующий антифашизм сегодня является ликом неосоветского реваншизма в России, а также инструментом тоталитарной политкорректности на Западе. На этом фоне для многих велик соблазн принять на себя обвинение в фашизме, придав этому термину позитивное звучание и реабилитировав его от клеветнических наветов.

Это касается и нас, мусульман, ибо содержание, вкладываемое врагами в понятие «исламофашизм», порождало естественное желание не оправдываться, но гордо ринуться в атаку, проведя параллель между политическими и социальными аспектами Ислама и фашизма.

Такая политика была во многом оправданной и вполне эффективной тактически. Например, для НОРМ несмотря на все утверждения врагов о нашей маргинализации, именно она  во многом стала средством отделения от серой массы мусульманской или какой угодно общественности — по сути паразитического политического класса — неприемлющей в фашизме именно его позитивные элементы. По сути этого и добивалась молодая организация, что позволило ей создать сплоченную общность, консорцию или — в терминологии Ибн Халдуна – «асабию».

Однако теперь пришло время взрослеть. Ибо продолжать играть в игры с фашизмом, в том числе исламским, сегодня, значит, позволять политическим трупам консервировать дискурс борьбы с его мифической угрозой, прикрывая ей как набирающий силу советский реваншизм в России, так и воинствующий либеральный фундаментализм на Западе.

Тогда как темой истинного противостояния сегодня является не отношение к идеологии, которая выступает как прикрытие и дымовая завеса, но к реальности, узловой проблемой которой является вопрос о сущности и перспективах техники и технической цивилизации и наличия альтернативы ей.

Две эти темы: Фашизм и Техника непосредственно и глубоко связаны между собой, и формулирование корректного отношения ко второй автоматически проясняет видение в отношении первого.

Если смотреть на фашизм через призму этой, основной проблемы, несмотря на эклектичность фашистского проекта и движения на ранней, начальной стадии, необходимо признать, что победивший фашизм ознаменовал собой утверждение крайне структуралистской социальной и политической модели монополистического капитализма и бюрократического этатизма. Невзирая на все разговоры о социальном партнерстве или естественной «народной общине» как базисе политической системы (в Германии) в сухом остатке именно крайний структурализм, корпоративизм и бюрократизм стали сущностью фашистской модели.

В данном случае надо уметь различать две вещи. Был романтический фашизм Кодряну, немецких романтиков и итальянских футуристов, поднявших на щит здоровые ценности и идеалы вождизма, динамики и борьбы, нации и социального обновления. Но реальность победившего фашизма заключалась в создании механистического самодостаточного государства, перемалывающего и превращающего в бутафорию и фарс все декларируемые им ценности.

Многие искренние фашисты-романтики довольно быстро после его победы перешли в оппозицию к  реальному фашизму, как это было с братьями Штрассерами и испанскими фалангистами или стали его жертвой как капитан Кодряну и его легионеры. Однако анализируя взаимоотношения этих сил с реальным фашизмом на примере тех же братьев Штрассеров, надо констатировать, что они были близорукими идеалистами, чьи идеи не имели шансов на успех, а могли только похоронить реальные проекты вроде гитлеровского — проекты, подобно Голему начавшие жить своей жизнью помимо воли своего создателя.

Как случилось так, что Гитлер, который на страницах своей ‘Майн Кампф’ писал, что своим мировоззрением он наполовину обязан Готфриду Федеру, после победы низвел его до уровня захудалого советника одного из бюрократических ведомств, вверив всю экономическую политику Рейха ставленнику крупного капитала Шпееру? Почему он принес в жертву Рейхсверу не только идею народного ополчения на основе своего детища СА, но и в прямом смысле этого слова принес в жертву прусским генералам своих соратников во главе с Рэмом? Ответ прост — Гитлер не мог поступить иначе, потому что он стал заложником проекта, который был обречен сперва похоронить все его ранние романтические идеи, а потом и потерпеть фиаско сам.

Эрнст Юнгер, великий немецкий и европейский философ, предрек банкротство нацизма за год до прихода Гитлера к власти в своем произведении ‘Рабочий’, которые многие по иронии судьбы сочли апологетикой нацизма и фашизма.

На самом же деле Юнгер воспел грядущее и утверждающееся, как ему казалось, тотальное единство Духа и Технологии в образе Рабочего, но не марксова классового пролетария — жертвы капитала, но Рабочего как носителя гештальта Техники, ставшей его кровью и плотью. Прогноз банкротства нацизма, который многие не увидели за пафосом этого произведения, заключался в холодной констатации Юнгером неизбежности Мирового Государства, которое безжалостно устранит на своем пути рудименты архаики в виде романтических национальных государств, стоящих на пути Тотальной Технологии.

Фашистские режимы в Европе создали рабочие технологические государства точь-в-точь по Юнгеру, однако, неизбежным финалом этого процесса должен был стать их крах, ибо их ограниченный национальный характер с довеском в виде архаических традиционалистских доктрин делал их неконкурентноспособными по сравнению с силой, представляющей собой проект Чистой Технологии, необремененной архаическим баластом — Мировым Капитализмом. Именно Капитализм победил Фашизм сперва изнутри, навязав ему монополистическо-капиталистическую модель, а потом и извне, повергнув его в военной схватке, как это было с Германией и Италией, либо эволюционно пережевав его, как это было с Испанией, Португалией и Чили.

В переписке-дискуссии с Мартином Хайдеггером Юнгер признал, что миф о единстве Духа, Природы и Технологии оказался химерой. Реальность такова, что внутри воспетой им Рабочей цивилизации человек как носитель Природы и Духа обречен быть жертвой Технологии, безжалостно делающей его винтиком отчужденного Механизма. Юнгер признает, что его надежда на то, что человек нового типа — Рабочий — сумеет вобрать Технологию в свои кровь и плоть и образовать органическое единство Духа, Природы и Техники оказались иллюзией. Юнгер констатирует, что Западный человек не способен решить эту задачу и начинает бить в набат по поводу угрозы грядущего тоталитаризма Чистой Технологии — мирового сверх-государства.

Фашизм был попыткой отбить наступление Технологиии на Дух путем их породнения и слияния. Эта попытка провалилась, и сегодня мы уже видим новый лик Технологии — абсолютной и не нуждающейся в псевдодуховной маскировке национализма или расизма. Модель тоталитаризма будущего, просматривающаяся уже сейчас — это модель фильма ‘Гаттака’, глобалистский ‘общечеловеческий’ фашизм, в котором может найтись место даже и расизму с евгеникой, но абсолютно не в связи с романтическими ценостями ‘крови и почвы’, а в качестве чисто практической политики — части технологического корпоративного процесса, как это показано в этом блестящем фильме.

 

Фашизм, возможный и существующий уже сейчас в рамках крупных корпораций — это не фашизм вождей и племен, а фашизм доллара и судного процента, фондового рынка и информационного общества, микрочипов и тотального контроля над финансовыми транзакциями.

 

Этот глобальный фашизм — социализм — демократизм, а в конечном счете Мировое техническое государство противостоит самой Природе (Фитре) Человека как Божьего творения, а значит противостоит и Исламу – Дин аль-Фитра (Религии Естества).

 

Возвращаясь к проблеме пресловутого «исламофашизма», надо сказать, что таковым можно признать не интеллектуальные провокации в виде синтезирования (или открытия реальной схожести) исламской и фашистской эстетик, но стремление обрести на базе Ислама ту тотальность, невозможность достижения которой западным человеком в гештальте Рабочего констатировал поздний Юнгер. «Исламофашизм» в его серьезном виде может быть понят лишь идея-модель Халифа, добивающегося того, чего не смог добиться юнгеровский Рабочий.

Только способность решить задачу создания на основе Ислама гештальта Рабочего-Халифа означала бы возможность и необходимость Исламского Фашизма как единственной жизнеспособной формы Фашизма и как социальной программы Ислама.

 

Однако решить эту задачу невозможно и ненужно, поэтому с разговорами об «исламофашизме» должно быть покончено. Не потому, что мы хотим быть белыми и пушистыми и всем нравиться. А потому, что, придя в «Мурабитун» со своими сформировавшимися идейными установками, мы не до конца осознавали социальный паттерн «Мурабитун» и сущность мединской модели, модели суфийского салафизма в их полноте.

Эта модель описана во многих произведениях Шейха, в первую очередь таких как ‘Основы исламского образования‘, ‘Путь Мухаммада’‘Султания’‘Платформа Джихада‘, а ее понимание  пришло по мере как ознакомления с этими работами шейха Абдулькадыра ас-Суфи, так и с погружением в живую среду «Мурабитуна», обменом опытом с различными его сообществами, особенно, его ветеранами.

Ислам и особенно Суфизм не просто как душа Ислама, но и как средоточие его социального паттерна предлагают человечеству другой путь, не имеющий ничего общего с моделью Рабочего и гораздо более близкий к концепции «Лесника» зрелого Юнгера, который в личной беседе с нашим Шейхом согласился назвать себя Мусульманином.

 

Говорить в этих условиях о каком-то ‘исламофашизме’ значит не понимать сути вопроса, стоящего на повестке дня — глобальный технократический фашизм сегодня противостоит Исламу, являющемуся не идеологией, нет — первой и последней формой человеческого и общественного бытия, согласного с естественным порядком вещей, созданным и вложенным в творения Аллахом, то есть Дин аль-Фитра.

Наша задача сегодня в этой связи заключается не в том, чтобы играть на руку нашим врагам — реальным глобалистским фашистам, принимая на себя обвинения в ‘исламофашизме’, равно как и не в том, чтобы оправдываться от этих обвинений, ибо, кто оправдывается уже наполовину виноват. Наша задача сегодня заключается в необходимости всеохватывающего понимания проблемы техники и природы, понимании того, что экономические вопросы, которые поднимает ‘Мурабитун’, имеют важнейщее значение именно в связи с ней, что упразднение рибы и восстановление исламской торговли является ключом к решению этой глобальной проблемы человечества, равно как и то, что ключом к возрождению исламской экономики является открытие социального паттерна Мединской общины и ее Амаля, то есть динамической модели суфийского салафизма.

 

Безусловно, в модели суфийского салафизма ‘Мурабитун’ можно искать и находить фашистские элементы, но это будут не сущностные элементы победившего фашизма, но элементы альтернативного фашизма, подавленного и оттесненного на второй план. Однако наряду с этими элементами с равным успехом в ней можно увидеть и элементы левой анархо-синдикалистской модели, равно как и модели радикального либертаризма.

При этом важно понимать, что в фашизме есть вещи, абсолютно неприемлимые для нас, и это не только абсолютизированный национализм, шовинизм и языческий расизм, к которым обычно сводят всю проблему.

В фашизме мы отвергаем тоталитарное государство, бюрократический формализм, социальный структуралистский статизм, а также монополистическую капиталистическую модель экономики.

 

Проблема соотношения Техники и Духа является одной из основополагающих для человечества. Она является основополагающей и в Исламе, и ее решением является Суфизм, целью которого является превращение Техники (Шариата) в Природу (Фитра) посредством взаимораскрытия Шариата и Хакиката. Но Суфизм является решением этой проблемы не только на уровне личности, но и на уровне общества, воплощая в своих и связанных с ним социальных институтах целостный паттерн, периодически воспроизводящий себя в истинно салафитских движениях обновления, таких как Мурабитун, Османы, Соккотский халифат и многие другие.

Суфизм — это целостный путь, в том числе социальный. Он не может довольствоваться отведенным ему местом церкви или духовного ордена в корпоративном фашистском государстве.

Поэтому с играми в исламофашизм должно быть закончено.

Мы — не фашисты. Мы — суфии.

 

Вместо послесловия

Представляет собой интерес в высшей степени закономерная эволюция одного из создателей и лидеров наиболее интересной национал-социалистической организации современной России — НСО — стремительно возникшей и также стремительно исчезнувшей.

Дмитрий Румянцев, пришедший в национал-социализм из среды программистов, делал упор именно на технократические и футуристические аспекты нацизма, чем придавал своей организации особый интеллектуальный лоск.

Румянцев был весьма последовательным — рассуждая о решении проблемы социальной солидарности, ответственности и транспарентности, он вполне логично пришел к тому выводу, что всем гражданам национал-социалистического технократического государства нужно будет вживить чипы, что и позволит решить указанные задачи.

Интересно и показательно то, по каким мотивам в итоге он отказался от своего детища. Румянцев заявил, что национал-социализм имел бы шансы только в том случае, если бы офис его партии выглядел как главный офис компании «Майкрософт», а сам национал-социализм ассоциировался бы с культом технократии, а не непутевыми подростками с улиц.

Румянцев вряд ли читал Юнгера, но в итоге он прямо последовал по траектории, очерченной им. Человеку, преклоняющемуся перед технократией, в наши дни нет смысла играть в фашизм или нацизм в мире, в котором существует реальный офис «Майкрософт» и его Империя.

Сегодня Дмитрий Германович Румянцев возглавляет Центр по профилактике молодежного экстремизма.

(опубликовано в «livejournal«)

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*