Часть первая: Наше знакомство

Часть вторая: Значимое отсутствие

Часть третья: Остров Великороссия

Часть четвертая: Другая Россия и Другая Европа

Часть пятая: Возвращение Истории

Заключение: Жизнь и ее смысл


Часть первая: наше знакомство

23 марта 2009 года умер Вадим Леонидович Цымбурский. Сразу же после его смерти об этом выдающемся человеке было много написано, сказано немало лестных слов. Писали или его друзья, хорошо и давно знавшие его лично, или политические падальщики, не упустившие случая каким-то образом продемонстрировать свою значимость, притязая иметь то или иное отношение к русскому гению.

Я не был из числа первых, не хотел тем более быть среди вторых, поэтому включаться в шумную кампанию не стал.

Цымбурский это великая личность, небезразличная и непосторонняя для меня и в человеческом отношении. Не хватит и множества статей, чтобы раскрыть интеллектуальный потенциал его наследия, оставленного современным русским.

Однако этой своей статьей хочу отдать дань памяти своему знакомому, объяснив суть того, почему считаю его разработки судьбоносными для русского народа.

Мы познакомились с Цымбурским примерно за год до его смерти – в конце весны-начала лета 2008 года. Инициатива встречи принадлежала нам, мне и моему соратнику-другу Амиру Маврову, по итогам интересной поездки в Стамбул. В Стамбуле мы встречались с представителями правящих исламски ориентированных кругов еще старой, османской закалки. Обсуждали непростые русско-турецкие отношения, их колоссальный невостребованный потенциал в формате консервативных тенденций правления Эрдогана и Путина.

Мое глубокое убеждение состояло и состоит в том, что никакого союза между стремящейся быть Великой Россией и неосманской Турцией быть не может, пока не будут разблокированы препятствия для него в интеллектуальной среде не только Турции, но и России, где действуют мощные антитурецки настроенные силы. Силы эти наследуют панславистскому мифу двух прошлых веков, уходящему корнями еще в екатерининский «греческий проект». Приверженность этому мифу, химере борьбы за освобождение «братьев-славян» как от Османской, так и Австрийской империй в конечном счете способствовала Великой Русской Катастрофе ХХ века через втягивание России в самоубийственную Первую мировую войну, спровоцировавшую хаос и открывшую дорогу захвату страны коммунистами.

Несмотря на «белую», «консервативную» маркировку политологов и теоретиков, определяющих идеологический мейнстрим правящих кругов или, напротив, благодаря ему, официозная Россия в наши дни не пытается глубоко освоить наследие живой русской правой мысли, а механически реставрирует ровно те установки, что уже привели Империю к краху в 1914 году. Касается это и отношения к Турции, в особенности ее исламских амбициозных сил, каковое формируется на основе цивилизационных установок панславизма.

В тоже время зацикленность на освобождении «братьев-славян», окончившемся порабощением самого русского народа, критиковали не только националисты, подобные Солженицыну. Русский ультраконсерватор Константин Леонтьев гениально разгадал деструктивную, провокационную сущность либеральных национализмов славян, его направленность как против традиционного миропорядка в целом, так и консервативной сути самой монархической России.

Русско-турецкие отношения – тема частная, но, как знать, не является ли она тем пробным камнем, на котором могло бы начаться переосмысление многих важнейших вопросов внешней и внутренней для России политики? Нас интересовала идея создания интеллектуальной площадки, где мог бы начаться и интересный русско-османский диалог, а вместе с ним – оздоровительная дискуссия в русской консервативной среде.

Идеи Цымбурского подводили блестящую базу под обе эти задачи, поэтому именно ему мы хотели предложить роль лидера интеллектуального русского лагеря, которого примет как партнера османско-исламская интеллектуальная среда.

Православный христианин и русский националист (а не «православный националист»!), инициативу встречи со стороны русских мусульман Цымбурский принял, как того и следовало ожидать, с настороженностью. Тем не менее, он ее не только принял, но и пришел на встречу, что свидетельствовало о таком его интересе к диалогу, степень которого не знающие его лично мы тогда оценить не могли…

Дело в то, что к тому моменту Цымбурский уже болел последней стадией рака, мучался страшными болями, регулярно проходил через тяжелые операции. Жил он на даче с ухаживающей за ним мамой и в Москву выбирался крайне редко, в основном – какой колоссальный маркер истинного русского интеллигента! – по делам службы, как он ее называл, своего Института Философии РАН.

Он прекрасно знал, что стоит на пороге смерти, которую никак нельзя отвратить.  Но вел себя при этом не только как предельно включенный в продолжающуюся жизнь человек, но и реалистично (как казалось тогда, увы, ошибочно…) обсуждал отпущенное ему время с бесстрашием, от которого рождалось колоссальное уважение к этому внешне слабейшему, умирающему, но непоколебимому внутренне человеку…

Я не могу назвать себя другом Цымбурского или его учеником. Однако без тени фальши могу сказать, что в этот короткий срок жизни русского гения между нами возникла и продолжалась поразительная комплиментарность и симпатия, которую лично не могу не оценить для себя как своего рода завещание нам.

После недолгой, минут десять продолжавшейся настороженности, он не только понял суть нашей идеи на национальном уровне, но и, гениальный историософ и геополитик, перевел разговор к вопросу о судьбах человечества, обсуждению наших представлений и планов об исламской реконструкции, тому, как мы видим ее в контексте общеглобальных перспектив.

Цымбурский был невероятно воодушевлен. Никогда не хотел бы забыть сказанное им во время той встречи: до знакомства с вами я думал, что история закончена и ничего интересного в ней уже не произойдет, сейчас, перед своей смертью, я вижу, что есть люди, имеющие представление и волю, чтобы  ее продолжить – таков был смысл его слов. Аванс, много стоящий из уст такого человека…

После того мы встречались и перезванивались еще несколько раз – по сути Цымбурский в меру своих сил согласился включиться в проект, имеющий целью отвоевать интеллектуальную элиту нации для совпадающих у нас идей. Надо сказать, что, прекрасно понимая степень своей отчужденности от политологического бомонда, он, тем не менее, сохранял иллюзии на счет тех или иных людей, которых хотел видеть и рекомендовать нам в помощники для общих начинаний.

Один из них – одаренный интеллектуал, часто апеллирующий к идеям Цымбурского, основной идеолог одного из двух политических интеллектуальных клубов России. Выслушав наши предложения, он рекомендовал нам в партнеры талантливого аналитика, тоже «ученика Цымбурского», в итоге предложившего модель чисто оперативного взаимодействия турецких и российских элит в их торге с Евросоюзом при выводе за скобки интересовавшей нас больше всего концепции Цымбурского. Мы сделали вид, что не заметили подмены целей, однако, последующий отказ того же клуба разместить мою статью, всецело посвященную популяризации концепции Цымбурского, предельно ясно показал – именно она опасна и не нужна.

Второй раз это был человек из института, занимающегося альтернативными экономическими моделями, а также разработкой прорывных геоэкономических доктрин. Последняя наша инициатива в период начавшегося мирового кризиса была направлена на обсуждение сценариев защиты России от него и, больше того, использования его как шанса для реконструкции мировой экономической системы вокруг России как одного из мощных полюсов нового миропорядка – возвращенной истории. Цымбурский с большим интересом отнесся к идее внедрения в Исламском мире золотого динара и по аналогии с ним золотого рубля в России с последующим созданием Великого шелкового пути через Россию и формированием новой архитектуры евро-азиатской и мировой геополитики и геоэкономики.

Договорились провести семинар с подключением значимых экспертов, которые не смогут игнорировать его, патриарха, участие и инициативу. Думали даже над тем, чтобы превратить его в регулярное мероприятие под названием «семинар Цымбурского», где будут обсуждать разные аспекты в развитие его идей – от финансовых до инфраструктурных.

Казалось бы, не только прямой профиль того самого «альтернативного института», но и великолепный шанс для обсуждения новаторских идей в резонансной среде. Цымбурский и рекомендовал: выйдите на человека, он может, должен поддержать. Поддержал – на словах. А после перестал отвечать на звонки, трусливо скрывался, к тому же присвоив себе оставленную мной ему почитать редкую книгу по реконструкции золотого динара.

Увы, у готовящегося в тот момент покинуть Россию, у меня уже не было желания и средств пробивать своей головой эту каменную, глухой блокады стену. При жизни Вадима Леонидовича превратить его идеи в реальную идеологическую доктрину, востребованную в актуальной политике, не удалось. О его смерти я узнал, находясь вне России. Оттуда же читал и слезные панегирики многочисленных «единомышленников» и «учеников», представляющих собой лицо политологического мейнстрима…

 

Часть вторая: «значимое отсутствие»

Чтобы понять соотношение существующего на данный момент влияния идей Цымбурского с их потенциалом надо прежде попытаться понять масштаб этой личности и оставленного ею наследия.

 

И начать в этом смысле следовало бы… с филологических работ Вадима Леонидовича. Да, как стало более широко известно уже после его смерти, Цымбурский был не менее блестящим филологом и лингвистом, чем геополитиком.

Этому можно было бы не придать особого значения и списать в разряд интеллектуальных хобби выдающегося мыслителя, если бы не одно но. Цымбурский был не просто филологом, но и «гомероведом», специалистом по гомеровскому эпосу, в частности, и в целом по литературе и истории эллинской античности. Уже этот штрих указывает на то, что в его лице мы сталкиваемся с редчайшим примером возрождения высокой интеллектуальной традиции, вплетенной не только в ткань современной всемирной гуманитарной мысли, но и уходящей корнями в античность, из которой черпали свои смыслы почти все подлинно великие историки и мыслители интеллектуальной элиты человечества.

Что характерно, при этом Цымбурский был именно специалистом в областях своего знания, а не поверхностным визионером, нахватавшим отовсюду фрагментарной информации. Это бросается в глаза при знакомстве с любыми его текстами, насыщенными инструментальной терминологией научного характера.

Будучи филологом и философом (сотрудником Института Философии РАН, как уже упоминалось), Цымбурский с основательностью фундаментального ученого разработал собственную методологию не только геополитики, но и лежащих в ее основе дисциплин – историософии как таковой, социальной философии, а также полемологии (науке о конфликтах и войнах). Двумя основными крупными интеллектуальными величинами заочный диалог и полемика с которыми стали в значительной степени определяющими для актуального среза его творчества оказались Хантингтон – властитель дум консервативной элиты Запада, но, что важнее – Освальд Шпенглер, бывший не только предшественником первого, но проработавший озвученные им идеи и установки с куда большей фундаментальностью.

К слову сказать, Цымбурский, ничуть не уступавший Хантингтону как интеллектуальная величина, уже при жизни смог стать его аналогом по степени влияния на национальную политическую элиту – казахскую… Да, русский патриот до мозга костей, именно и только там он получил признание как «русский Хантингтон», произведения которого зачитывали до дыр ключевые интеллектуальные фигуры казахского истеблишмента, включая Назарбаева, рекомендовавшего Цымбурского своим подчиненным. Теоретический интерес имел и чисто практическое измерение – Назарбаев гениально реализовал вывод из методологических построений Цымбурского о роли столицы в геополитической консолидации проблемных государств. В случае с Казахстаном именно такой перенос столицы из Алмааты в Астану выбил почву из под русских притязаний на Север Казахстана (исторически русский Южный Урал), практически проиллюстрировав тем самым превосходство кругозора казахской элиты над российской, где и не знают, кто такой Цымбурский.

Какое же место этот человек занимал при жизни в российской политической и интеллектуальной среде? В некрологах и панегириках, последовавших после его смерти, много и пафосно было сказано о том, как он направил и вдохновил приближенных к власти интеллектуалов, о возрастающей роли его идей, нашлись даже такие, кто объявил его чуть ли не главным идеологом путинского курса.

Сам Вадим Леонидович за год до своей смерти охарактеризовал нам свою роль в политологических кругах как «значимое отсутствие». А я бы это назвал глухой блокадой.

Действительно, Цымбурский слишком значимая величина, чтобы его можно было совсем не замечать, переводя его в разряд эдаких интеллектуальных чудаков, далеких от жизни теоретиков.

Впрочем, именно это с ним и пытались делать, при этом признавая высокий уровень его теоретических построений.

Основная роль в этом фарсе принадлежит интеллектуальному сообществу современных русских консерваторов (т.н. «младоконсерваторов» или «русских неоконов»), к которому он как бы принадлежал, и которого оно себе теперь пытается присвоить.

Естественно, Цымбурский не мог быть востребован в интеллектуальной среде либералов, если о таковой в России вообще уместно говорить. Его глубоко метафизическое мышление, оперирование категориями сакрального в геополитике, изоляционизм и этноцентризм по определению не оставляли Цымбурскому шансов иметь хоть какое-то отношение к довлевшему долгое время в России либеральному клубу.

Однако что же с консерваторами? Казалось бы, в этой среде его методология и идеи должны быть как нельзя кстати. Однако как нельзя некстати в ней был сам Цымбурский не просто как теоретик и методолог, а как идеолог и практически ориентированный мыслитель.

Конечно, надо сделать скидку на тяжелое состояние Вадима Леонидовича, в котором ему самому, очевидно, было сложно проявлять активность в этой среде. Однако насколько я могу понимать, он и не чувствовал для этого никакого желания… И среду эту воспринимал как сродную себе только по принадлежности к цеху интеллектуалов, не ощущая резонанса своим идеям в ней. Помню его искреннее удивление, когда я назвал его настоящим русским националистом: «меня еще никто так не называл», — ответил он, сказав, что националисты традиционно чураются его.

И это ключ к разгадке его феномена «значимого отсутствия». Если не националист Цымбурский, то кто тогда эти националисты, отказывающие ему в праве быть им? Цымбурский, естественно, даже не думал о маргинальной националистической среде, не мыслил такими категориями, так что, речь может идти только об интеллектуальных клубах.

Сторонник предельно осторожной политики, экономии сил и взвешенных действий в отношении с другими народами, Цымбурский благодаря этому был изгоем в среде, с которой имел, казалось бы, общий, национально ориентированный пафос.

При этом Дугин по отношению к Цымбурскому был честен и откровенен до конца. Для него Вадим Леонидович был не просто оппонент, а личный враг, вдвойне опасный своим интеллектуальным превосходством над компилятором разных доктрин, сводимых к единой задаче бросить Россию на амбразуру открытого противостояния с мировым злом в лице Америки.

Однако при всем их мнимом почвенничестве дугинское отторжение к практическим идеям Цымбурского сохранили и т.н. «младоконсерваторы», вроде бы видящие в России не средство, но цель.

Опасливое игнорирование было на этом фоне наиболее внятной позицией. Куда как более цинично выглядят шулерские попытки выдать Цымбурского за своего, особенно, после его смерти.

Характерен в этой связи один из лидеров направления т.н. младоконсерваторов Егор Холмогоров, об отношении которого к практическим установкам Цымбурского красноречиво свидетельствует то, что за в высшей степени разумные рекомендации последнего относительно необходимых и нежелательных действий России в грузино-осетинском конфликте ничтоже сумнящеся он назвал Цымбурского «блаженным старцем», написав, что это брахман, которому не надо лезть в реальную политику.

Действительно, для Холмогорова и ему подобных Цымбурский был тем мавром, который, сделав свое дело, мог уйти еще до смерти:

«Трудно сказать, какая из… мыслей Цымбурского, обильно приправленных тонкими и часто парадоксальными историческими, культурологическими и даже фиолологическими соображениями, оказалась наиболее важной и содействующей изгнанию пугающих призраков 90-х. На мой личный вкус — это, все-таки тезис о полноценности действующего геополитического субъекта, современной России, и о не просто возможности, а оптимальности действий этого субъекта в одиночку, а не в составе каких-то сложных альянсных схем. Это защита самодостаточности России и необходимости ставить именно её, а не какие-то региональные или общечеловеческие интересы на первое место.

Именно эти идеи, кстати, были ключевыми для становления младоконсервативно-националистического дискурса и переворота, произведенного им в российской идеологии и политике между 2003 и 2007 годами (выделено мной, — В.С.)».

Однако каково же прочтение доктрины Цымбурского в оптике младоконсерваторов? Предоставим слово тому же Холмогорову:

«Геополитика …грядущей православной державы предельно точно обозначена Вадимом Леонидовичем Цымбурским как геополитика «Острова России», то есть геополитика селективной выделенности из мира, исповедания принципа «Пусть все, но не я». Другое дело, что границы этого Острова России, на мой взгляд более динамичны, чем это представляется Цымбурскому. Это могут быть и границы исторической России СССР, и даже более широкие границы».

Впрочем, столь явное непонимание или нарочитое шулерство по отношению к идеям Цымбурского, скорее, все же исключение для идеологов русских неоконов. Большинство из них прекрасно понимало, что Цымбурский с его апологией русского сжатия предельно чужд логике имперского реванша, последовательно внедряемой этой группой в умы общества и власти.

Чуждость Цымбурского двум господствующим в российском обществе интеллектуальным партиям закономерно вытекает из хода развития России в последнее десятилетие, которое он предсказал и от которого он предостерегал в одной из своих статей еще в 1995 году. Тогда, в разгар ельцинской политики национального самоуничижения он предсказал следующее:
«…во всех сколько-нибудь значительных проектах и прогнозах мы должны исходить не из свойств нынешнего режима, а из неизбежности прихода ему на смену к концу десятилетия режима-антитезы. Каким он будет, пока неясно, диапазон возможностей довольно велик. Определенно можно сказать только одно: его идеология и политика будут преподнесены как реакция на многие не оправдавшие себя установки и надежды времен перестройки и начала так называемых «реформ». Это будет, несомненно, режим «контрреформ», и история нескольких русских поколений будет определяться тем, какую из нескольких возможных форм обретет эта реакция, пройдет она в ущерб или во благо России».

И неуслышанным предостережением оказались следующие его слова:

 «Однако предвидя наступление нового режима, который будет реакцией на сегодняшнюю демократическую брежневщину и попытается обозначить новые цели для России, нужно отметить, что в геополитическом плане выбор этого режима будет невелик. Либо «новая Ялта» русскими ресурсами и русской кровью — либо «переоценка составляющих России» с фокусировкой активности Центра на тех краях, которыми обновится место страны в мире и ее национальная судьба».

Увы, но курс на Ялту вместо сосредоточения стал тем императивом новых консерваторов, который не оставляет шансов для востребованности идей Цымбурского в мейнстриме политического класса. У Ялты, впрочем, есть и оппонент, но не национальный, а старый-добрый в виде лоббистов курса на ликвидацию страны и ее передачу под внешнее управление того, что сам Цымбурский называл как «мировое цивилизованное». Так что, маятник власти, качающийся между этими настроениями, неуклонно проскакивает мимо его идей.

Не отличается в этом отношении и оппозиция. Пожалуй, только Лебедь в свое время ближе всего интуитивно подошел к нащупыванию парадигмы Цымбурского. Однако окруженный либеральными политтехнологами и джентльменами удачи, он быстро превратился из кандидата в русского Де Голля в комедианта, чья политическая смерть на несколько лет предшествовала физической.

Часть третья: остров Великороссия

Общетеоретические наработки Цымбурского в области философии истории обширны и фундаментальны, однако, писать в этой статье мне бы хотелось не о них. По двум причинам. Во-первых, они настолько фундаментальны, что каждая из них (по крайней мере, основные) требует отдельного осмысления и обсуждения. Но главным образом причина заключается не в этом. На мой взгляд, существует серьезная угроза того, что, переводя разговор о Цымбурском в плоскость его методологических историософских наработок, мы размываем основную идею Цымбурского.

Цымбурского – геополитика, ибо именно как таковой, как русский Хантингтон он может и должен войти главным образом в интеллектуальную историю России, если этой самой России суждено остаться и жить. В противном случае, конечно, в историю он может войти и как чисто абстрактный мыслитель вполне мирового масштаба.

Отпрыск русско-украинско-белорусских предков (а отнюдь не еврей, в чем убеждены многие), корни которого уходят в самый что ни на есть, по его терминологии, Лимитроф, Цымбурский, несмотря на это, стал первым и наиболее фундаментальным идеологом и выразителем чаяний коренного великорусского ядра России. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, если вспомнить, как австриец Гитлер стал прусско-германским националистом или до него – рожденный в Солониках в смешанной семье Мустафа Кемаль, отцом-основателем анатолийского турецкого национализма.

Надо сказать, что, несмотря на западный гуманитарный лоск концепции «Остров Россия» Цымбурского и кажущейся из-за этого – в диктуемых им рамках – ее оригинальности, она имеет под собой глубокую и мощную опору в виде давних чаяний значительной части русских людей.

Сам Цымбурский в этой связи особое значение уделял идеям и личности Солженицына, который в новейшее время впервые открыто проговорил многие вещи, витавшие в русском воздухе. Главным образом речь идет не только о призывах Солженицына еще в советскую эпоху отделить Россию от Кавказа, Прибалтики и Средней Азии, но и крайне критическом его отношении к империалистической политике двух последних веков, разменивающей русские силы и интересы на химеры вроде славянского братства или освобождения христиан из под турецкого ига.

Пафос русского протеста против игнорирующего русские коренные интересы супер-государства проявлялся и в творчестве русских деревенщиков, наиболее радикальные из которых вроде Виктора Астафьева шли в своем русском изоляционизме дальше Солженицына, считая благом размежевание России не только с Югом и Западом СССР, но и славянскими Украиной и Беларусью.

Именно этот радикальный великорусский импульс, идущий, кстати, из Сибири, крайне важен для понимания истоков парадигмы, описанной в концепции Цымбурского. По нему, прорубание окна в Европу и политика превращения России в мощную европейскую державу, которую он, интерпретируя на свой лад Шпенглера, назвал «похищением Европы», была для Великороссии отказом от самой себя, утратой национальных интересов и сущности в обмен на явную химеру.

Не будем сейчас спорить с самой оценкой русского европеизма, а обратим внимание на одном ее аспекте.

Хорошо известно, что никоновские религиозные реформы, с одной стороны, создавшие предпосылки для петровской культурной европеизации, с другой стороны, спровоцировавшие раскол и уход в духовную оппозицию к европеизированному обществу многообразных русских староверов, были подготовлены при ведущем участии выходцев из Малороссии. Западнорусское («украинское») влияние неоспоримо на развитие не только религиозной, но и культурно-языковой жизни предпетровской России, таким образом, есть все основания считать, что именно «украинское вторжение» в духовную жизнь Московии-Великороссии подготовило ее превращение в европейскую Российскую Империю.

Националисты петербургско-имперского толка и до 1917 года, и сейчас совершенно справедливо указывали на то, что «общерусская нация», о которой они говорят, есть не только не нация великорусская, но что она не в меньшей степени малорусская или «украинская» по своим корням, чем великорусская. В принципе, принимая аргументы ранних евразийцев, не говоря уже о чистых националистах вроде М.О.Меньшикова, можно сказать и больше – великорусской она была в самую последнюю очередь.

Поэтому сбой, произошедший в 1917 году, был поистине фатальным и необратимым. Ведь речь идет не только о сходе России с магистральной линии развития общеевропейской цивилизации, но, что важнее, о выделении в результате этого из общерусской нации ее западного, украинского крыла. Того самого, благодаря которому была преодолена великорусская доминанта национальной идентичности и создана общерусская, то есть имперско-европейская нация!

Цымбурский с его украинско-белорусскими корнями в этих условиях сумел понять и оформить в стройную геополитическую концепцию чаяния великороссов (астафьевских «русаков»), оттесненных последние три века на обочину «собственной» страны.

Об этом важно сказать, ибо, когда берут за основу рассуждений его концепцию «Остров Россия», не могут или не хотят понять, о какой России в ней идет речь. Речь идет о России как Великороссии, утратившей свою национально-культурную и геополитическую независимость после украинского переворота и петровских реформ, к паттерну которой призывал вернуться в своей концепции Цымбурский.

Чтобы в этом не оставалось сомнений, сошлемся на интересную беседу с Цымбурским с характерным названием «Третий Рим и Вторая Великороссия». По ходу этой беседы Вадим Леонидович неоднократно говорит именно о возрождении Великороссии, предельно четко определяя предпосылки для этого:

«Десять лет назад, да и сейчас, я не высказывался о «переносе столицы», как о неком проекте, который назрел и перезрел. Что, дескать, пора собирать манатки и перекочёвывать. Меня интересовало, прежде всего, каков будет образ России после 1991 года. Какая функциональная реальность стоит за нынешней мутью.

Я говорил о том, что вырисовывается государство, очертаниями напоминающее допетровскую Русь».

Таким образом, не остается сомнений – необходимость переноса столицы в Урало-Сибирский регион, являющаяся центральной темой геополитической доктрины Цымбурского, имеет значение не сама по себе, но именно в контексте возрождения и утверждения Великороссии.

Однако Великороссия родилась из Московии, а Цымбурский предлагал русским именно что бежать от Москвы, перенося столицу в Урало-Сибирский регион. Не грозит ли это русским утратой той самой «сакральной вертикали», которую он сам определял как основу любой цивилизации? В упомянутой уже беседе ему задали и этот вопрос:

«Тема Москвы. Кроме всех геополитических аспектов проблемы «альтернативной столицы», существует геокультурная претензия к поискам такого рода. Москва — Третий Рим. И Третий Рим неотделим от Москвы, ибо Москва — столица православия и душа России. Что останется от Москвы, если она утратит свой статус столицы?»

Цымбурский ответил злободневно и правота его ответа очевидна для любого человека, знающего, что есть сегодня Москва:

«Москва — больше не душа России. Если в ней и живет эта душа, то замутненная и помраченная».

Однако рискнем предположить, что в оптике восстановления Великороссии антимосковский дискурс имеет и более радикальную перспективу. Москва по сути была похищена у великороссов не сегодня и не вчера, а в результате указанных выше процессов еще до петровских реформ – Москва не как консервативный русский город, но как духовный оплот Старой Великороссии – Московии.

Цымбурский говорил об Урало-Сибири как о Второй Великороссии, становой земле, которой эта Великороссия может восстановиться. Он много писал о геополитических основаниях такой возможности, но я со своей стороны рискну указать и на чисто цивилизационные, этнокультурные. Ведь именно Урал и Сибирь стали прибежищем великорусских изгнанников, староверов, бежавших в них из охваченной европеизацией России. Бежали они в самые разные места, например, на Кавказ, но к тому моменту tabula rasa именно Сибирь стала тем местом, где гонимые великороссы не превратились в анклавы среди чужеродного населения, но сумели воссоздать на новом месте собственную цивилизацию.

Интересно, что к концу ХХ века великоруссо-центричный голос громче и искренне всех раздался отсюда, вспомнить хоть Астафьева с Распутиным, хоть того же бестолкового уральца Ельцина с его ранним русско-антиимпериалистическим пафосом, хоть генерала Лебедя, оттесненного из Москвы именно сюда. Из русских же политических националистов в этом смысле, на мой взгляд, был самой интересной фигурой Петр Романов, сибиряк, входивший в начале 90-х в Думу Русского Национального Собора, и продвигавший последовательно изоляционистские, автаркические идеи.

Однако в целом спонтанная, чисто интуитивная тяга остатков Великороссии к самоопределению использовалась как инструмент либо «патриотами», либо «демократами», что хорошо можно проиллюстрировать на примере двух сродников-антагонистов Распутина и Астафьева.

Цымбурский стал тем идеологом, который сумел обосновать, проработать и оформить доктрину тех, кто остро ощущает в себе гены именно этой старой, Великой Руси (конечно, речь идет не о каком-то расизме, но о преобладающем «голосе крови» или «народном мифе»). То, что до него проглядывало и в политических работах Солженицына и Шафаревича, и в художественных произведениях многих писателей-деревенщиков, и, наконец, в блуждающих во тьме попытках сконструировать «третью силу» в середине 90-х, он академическим языком оформил в виде последовательной цивилизационно-геополитической концепции.

Россия как Великороссия именно в распаде СССР и отслоении от нее относящихся к Лимитрофу его территорий должна обрести свой шанс восстановить национальное самостояние и геополитическую самодостаточность, утраченную с началом европеизаторских процессов.

При этом Цымбурский максимально дистанцирован от радикально-националистической шизы. Его работы четко указывают на то, что не радикализм, не нетерпимость, не подавление и дискриминация, а напротив, разумность, гибкость и баланс интересов являются средствами, с помощью которых должна быть достигнута эта цель.

Фактически призывая к созданию русского национального государства, об отношениях с другими его народами он пишет следующее:

«Потому и в отношениях с национальными республиками оптимальная линия внутренней геополитики, думается, должна состоять не в неоевразийских спекуляциях на тему «российской суперэтничности», а в выработке договоров-компромиссов между Центром как политическим представительством всего острова и этими доминионами, с учетом обстоятельств и интересов каждого из последних таким образом, чтобы этот процесс облегчил смещение Центра во внутренние и восточные области, на земли Новой России».

Тем более осторожным было его видение необходимых действий во внешней политике. Решительный противник втягивания России – на любой из сторон – в глобальную схватку богатого Севера и обездоленного Юга, он крайне скептично относился с шапкозакидательским призывам ура-патриотов «решительно действовать» не только в дальнем, но и ближнем зарубежье.

Осознавая расстраченность и нехватку русских сил, все действия и политику России как на внутреннем, так и на внешнем направлении он призывал подчинить исторической задаче построения самодостаточной цивилизации, ядром которой видел великорусский этнос. А главным средством для этого – смещение политического и смыслового центра этого государства-цивилизации в Урало-Сибирский регион, который должен стянуть вокруг себя его европейский и дальневосточный фланги.

Безусловно, для современной России эта концепция является столь же необходимой, сколь и непризнанной и опальной.

Часть четвертая: Другая Россия и Другая Европа

Безусловно, такая радикальная геополитическая, а, стало быть, и геокультурная трансформация, по сути, глухой разворот гипотетического Русского государства в сторону внутренней Азии, не может не представляться одиозной для страны с внушительным европейским багажом и для народа, значительная часть которого ассоциирует себя с Европой или находится в поле ее притяжении.

Цымбурский писал и об этом:

«…не надо пугать россиян западной части «острова» «переброской ресурсов в Азию». Федерализм при серьезной децентрализации даже части бюджета, чего требовали сибирские областники с конца XIX в., в рамках легитимизации курса на внутреннюю геополитику высвободит активность европейских регионов России как нового внешнего фланга страны, симметричного Приморью на востоке: напомню о крепнущей уверенности в себе элит Черноземья с их выходами в Левобережье и Новороссию вплоть до предложений в осень 1993 г. о взятии шефства над российским Черноморским флотом. Политика России на западных «проливах» из державной становится частной геополитикой регионов, чувствующих за спиной солидарность «острова»(выделено мной, — В.С.)».

Важно понимать, что перенос центра тяжести России в Сибирь – мера столь радикальная, что она будет целесообразной, да и просто возможной только в том случае, если это будет не просто перенос столицы из одного города в другой (на это никто никогда и не пойдет!), но как смена самого паттерна существования страны. И в одну из первых очередей речь должна будет идти о реальной федерализации России, причем, именно в контексте русского федерализма, то есть не одного только федерализма русского целого, терпимого к нерусским самобытностям, а раскрытия и признания множества сущностей и самобытностей внутри самого русского целого, должного стать единством в многообразии.

Безусловно, в рамках этой парадигмы сможет раскрыться и русская европейская часть, причем, не в качестве химерического меньшинства, насильно затаскивающего большинство в чуждую ему систему цивилизационных координат и предсказуемо каждый раз получающего реакцию отторжения этого большинства на такую политику, но именно в привязке к регионам и пространствам, где оно сможет реализовать себя в цельном виде, играя роль цивилизационного моста и коммуникатора между европейской и русской цивилизациями. В первую очередь в этом смысле, конечно, следует выделить Северо-Западный регион с центром в Санкт-Петербурге, который должен стать не второй столицей всей России, но первой и неоспоримой столицей ее европейской части.

Однако применительно к России ее европейская и дальневосточная части все таки мыслились Цымбурским как фланги геополитического целого, могущего сохраниться лишь при конституировании нового центра, в том числе, и осмысления страны – в Сибири. В этой связи внутри такой страны ее европейская часть будет обречена пусть на позитивную, но периферийность и не самодостаточность в общенациональном масштабе.

В этой связи для меня особый интерес представляет анонс Вадима Леонидовича, сделанный им в беседе-интервью, ссылка на которую уже приводилась в одной из предыдущих частей этой работы. Одним из участников беседы ему был задан очень интересный вопрос:

«А Вам не кажется, что существует еще и связь Санкт-Петербург — Белоруссия?»

И вот, что на него ответил Цымбурский: «Это отдельная тема. У меня готовится статья о Белоруссии, которую я никак не могу дотянуть до печати. Она называется «Второе государство Русского народа»».

Увы, я не знаю, написал ли Цымбурский эту статью, как и не знаю, о чем именно он собирался в ней написать. Не довелось мне обсудить эту идею и с ним лично, поэтому, все, что я собираюсь здесь написать, заведомо есть не его идеи, но мои собственные вокруг них рефлекии и рассуждения.

Беларусь, хотя и тесно связанная с Россией (Великороссией), близкая ей культурно и этнически, в силу своей цивилизационной специфики и разнородности, по классификации Цымбурского, может быть отнесена все же не к осевому ядру русской цивилизации, но к пространству Лимитрофа – чересполосному пограничью между двумя крупными цивилизациями – русской и западноевропейской.

«Второе государство Русского народа», находящееся в Лимитрофе… Что же мог и хотел сказать по этому поводу геополитик и геокультуролог Цымбурский? Не знаю… Но вот что думаю по этому поводу лично я.

Огромное, но не оформившееся в цельный тип пространство Киевской Руси изначально включало в себя слишком разные земли и прото-народы, которые, как показала история, были предрасположены к разному цивилизационному выбору. Если вывести за скобки Новгород и Псков, примеры интересные, но более локальные, с точки зрения обсуждаемого вопроса, двумя основными моделями русьской (идущей от Руси) цивилизации стали Московия, с одной стороны, и Великое Княжество Литовское, с другой.

Последнее, как это известно, была не национальным государством литовского племени, а мультиэтнической прото-империей славян и балтийцев, именно литовцев, которых этнологи по праву считают «двоюродными братьями славян». Да и удельный вес самого славянского элемента в ней был едва ли не больше литовского.

То, что в силу этого долгое время Великая Литва соперничала с Москвой за миссию «собирания русских земель» ни для кого из историков не секрет. Ну и, конечно, исторически неоспоримый факт – это то, что победа в таком соперничестве осталась за Московией, вокруг которой позже сформировались Великорусские государство и единый народ. Литва в итоге как империя прекратила существовать, а племена и народы, выпавшие из нее, стали частью пограничного цивилизационного пространства, охарактеризованного Цымбурским как Лимитроф.

Однако интересно и то, что, начиная с Петра I, не только Россия вторгается в Лимитроф, но что Лимитроф как буфер-проводник Европы не менее активно воздействует на осевую Россию.  И польские притязания на Москву в эпоху смуты, и экспансия западнорусских («украинских») кадров в духовное пространство Московии свидетельствуют о том, что подобное воздействие имело место. Абсурдно отрицать и то, что сами украинские гетманы, лавируя между Речью Посполитой и Османской империей, пытались втянуть Московию в свои дела не меньше, чем она сама к тому проявляла предрасположенность. И, кстати, не без использования для того своих укоренившихся в Великорусской державе отпрысков.

Поставим в этой связи вопрос шире – что кроется за феноменом русского европеизма, и был ли он следствием петровских реформ либо, напротив, одной из их предпосылок?

Цымбурский с собственной интерпретацией отталкивался от идеи Шпенглера о русских как метаморфозном народе – пародисте Европы, могущем и стремящемся усваивать ее внешние формы, не будучи в состоянии принять и понять ее суть.

Однако, на наш взгляд, этот вопрос не так однозначен, как это может показаться.

Да, если под русским понимать народ, который сформировался после окончания монгольского владычества в северо-восточных землях Руси, а это, действительно, новый – и цельный в отличие от нее – народ по сравнению с Киевской Русью, в подобном виденье вещей можно усмотреть правду. Ядровым пространством Западной Европы стал Романо-Германский мир, Великороссы же создали отдельную цивилизацию, цельную и самобытную, а многочисленные народы, славяне, балтийцы и финно-угры Центральной и Восточной Европы стали плавающим пограничьем на стыке этих цивилизаций, да еще и, пожалуй, исламской Османской. Тогда в таком раскладе попытки одного народа-цивилизации примерить на себя шкуру другой нельзя воспринимать иначе как культурное хамелеонство.

Но можно ли радикально отделить от самих ядер Лимитроф – вот, что интересует меня как вопрос.

Европа в немалой степени вышла из Священной Римской империи германской нации, а значимую часть последней, начиная с Карла IV, составляли западнославянские племена и земли. И как можно охарактеризовать крупнейшее долгие века немецкое и европейское – Австрийское – государство, значительную часть которого составляли славяне и венгры, так что, в итоге, оно пришло к закономерному уравнению в правах всех его народов, столь бесившему прусско-немецкого националиста Гитлера?

В равной степени интересен и русский Лимитроф. Отличие его от сформировавшейся как целостность Великороссии налицо. Однако в каких истоках черпал свою силу процесс европеизации последней, сумевшей опереться на инициативное, но решающее меньшинство русских, на более, чем три века повернувших страну лицом к Европе? Росший в немецкой слободе Петр, привлекавший в Россию иммигрантов из Европы, не был ли чистым великороссом и не на молодых ли дворян великорусского племени сумел он опереться в своем модернизационном проекте, не на созданное ли из них служивое сословие?

Факт заключается в том, что сформировавшаяся после обретения независимости и под властью Московских царей, Великороссия, тем не менее, не перерезала полностью пуповину Киевской Руси – истока, из которого были порождены северо-восточный (Московский) и юго-западный (великолитовский и украинский) цивилизационные типы. При том, что каждый из них природно нес в себе обособленные черты, так и не давшие сформироваться монолитному единству «Киевской Руси».

И как ни относись к русскому европеизму – а отношение к нему вопрос отдельный и серьезный – факт в том, что после петровских реформ и трехвековой политики «похищения Европы» миллионы русских сегодня не только тесно связаны с Европой, но и живут в ней и ощущают себя ее частью.

Такие русские для евразийцев есть антисистема, химера и, может показаться, что с великоруссо-центричных позиций, они точно также должны считаться ей. Но здесь, не встает ли вопрос, что химерой они являются только до тех пор, пока продолжается отречение от своего типа и геополитической самобытности самой Великороссии? Не есть ли эта – по отношению к Великороссии – русско-европейская химера историческая кара за крушение Великой Литвы и уничтожение Новгорода, пресекшие формирование особого Западнорусского мира?

Как быть, сегодня, по Цымбурскому, в оптике его идей разворота к Великороссии со смещением ее центра на Восток, с миллионами русских, остающимися в пространстве западного Лимитрофа и сросшимися с ним?

Попытка привязать их к России не через репатриацию, а превращая их на местах в проводников ее политики и идентичности, губительна в первую очередь для Великороссии, ибо вновь и вновь втягивает ее в Лимитроф, продолжая политику «похищения Европы» через противодействие ей, приковывает русские усилия к ближнему зарубежью.

Мне кажется, что интуиция о Беларуси – этническом и географическом преемнике Великой Литвы – как о «втором государстве Русского народа» могла бы стать прологом к разрешению этого клубка противоречий. Националисты Лимитрофа пытаются очистить от русских пространства новых государств, однако, русские в эти просторы вкопаны намертво.

По Беларуси это видно очевиднее и интереснее всего. С одной стороны, Лукашенко пресек дискриминацию русских, наш язык в ней сделан вторым государственным и, пожалуй, действительно эту страну можно считать государством русских в том смысле, что де-факто Беларусь – белорусско-русское государство. С другой стороны, все более явно видно, что это не пролог к поглощению Беларуси Российской Федерацией, и независимо от стоящих за этим причин ее лидер сегодня четко проводит политику защиты не только политической, но и цивилизационной независимости этого государства. Беларусь, русское государство в том числе, тем не менее все более явно видит себя мостом между Европой и Россией, не позволяя последней относиться к себе как к ее провинции.

Пример Беларуси рельефный, но не единственный, ибо модели русского присутствия в западных государствах экс-СССР существуют разные. От тяготеющего к России Крыма, лоббирующего интеграцию с ней Востока Украины, до тоже русского независимого Приднестровья, отрезанного от России Украиной и, наконец, до русских в Прибалтике, которые в своей массе борются за равноправие и сохранение своего языка, но отнюдь не стремятся возвращаться в Россию (во всех смыслах!), скорее желая вписаться в пространство возможностей единой Европы, в которую в лице ЕС уже вступили эти страны. А к ним в довесок – уже десятки, если не сотни тысяч русских, живущих в Восточной, Центральной и Южной Европе, от Чехии с Германией до Черногории, и далее почти по всем странам ЕС вплоть до стремительно русеющего Лондона.

Как знать, может быть, уже сегодня именно они являются той «другой Россией», рождение которой предсказал в свое время Лимонов? «Другая Россия», однако, оборачивается в таком случае уже и «Другой Европой», но какой она может быть, исходя из того факта, что территориальным оплотом ее является пространство Лимитрофа?

Если русских будут из него выживать, это не может не встретить реакции сопротивления, подпитывая реваншистские амбиции в самой России. Но и если Россия будет использовать русских в Европе как своих проводников, это будет подпитывать отношение к ним как к пятой колоне чужеродной силы в пространстве, стремящемся к обретению общеевропейского единства.

На мой взгляд, конфликт между Минском и Москвой создает сегодня предпосылки для новых подходов к решению данной проблемы. Ведь Лукашенко – это лидер, идущий на конфликт с Москвой, традиционно имея и сохраняя (!) за спиной симпатии русских не только в Беларуси, но и за ее пределами. Это прорусский, но уже не пророссийский лидер. И в качестве такового вполне способен предложить идею геополитической и геоэкономической интеграции западно-восточных лимитрофных государств и в целях совместного выживания в условиях кризиса, а также в целях торга-противодействия-сотрудничества как с Москвой, так и с Брюсселем.

Да, это проект Балтийско-Черноморского содружества, соглашения или чего-то вроде того. Однако у чистых националистов он не получился, возможно, не в последнюю очередь и из-за отторжения от него русскоязычной популяции региона, обрекаемой ими на выдавливание. Модель Лукашенко, если о ней возможно говорить, позволила бы оформить данный союз не как содружество чисто этнических государств, избавленных от русского фактора, но как возрождение на новой основе Великого Княжества Литвы, в котором бы заняли достойное место и местные русские как этническая группа, и целые – ориентированные на этот союз вместо России – русские территории от Крыма до Приднестровья и, кстати, вполне логично было бы, что в будущем и Калининградская область.

Вопрос сегодня заключается в отношении к этому региону из Москвы. Политика, проводимая набирающими силу в России реваншистами, в силу очевидной нехватки у нее сил на успешный реванш, может разрушить и несостоявшиеся еще государства западного Лимитрофа, но в итоге ведет и к крушению самой России, как немогущего обрести свою самость государства. Холодная война с Беларусью не трагедия, а может быть, и наоборот, а вот горячая война с Украиной вполне может стать испытанием, которое не выдержат оба государства. Выиграют при таком сценарии только силы, заинтересованные в коллапсе единокорневых народов, зашедших в исторический тупик парадоксального противоречия между стремлением к обретению самобытности и самоопределению, с одной стороны, и неразрывной связью друг с другом, с другой.

Геополитическая организация России как Великороссии, возвращающей себе в Сибири утраченный ею в Москве собственный центр, могла бы стать наиболее оптимальным выходом из описанного тупика. Тем самым была бы признана необратимость раздела единого наследия Киевской Руси, а также право «Великой Литвы» (Юго-Западной Руси) на свою долю в нем наряду с Северо-Восточной Русью (Великороссией), с одной стороны, но в то же самое время — сопричастность двух этих самобытных пространств к единому наследию – РУСЬСКОГО мира.

Часть пятая: возвращение истории

Сумеет ли пространство западного Лимитрофа России обрести геополитическую устойчивость сегодня такой же большой вопрос, как и то, сумеет ли наконец состояться в качестве самодостаточного целого сама Россия, Великороссия.

Среди возможных вариантов можно выделить поглощение всего славяно-балтийского лимитрофа Европейской Империей или его возвращение в состав Империи Российской, два варианта, кажущихся сегодня столь же маловероятными, сколь и малопродуктивными. Еще один вариант можно охарактеризовать как геополитическую хаотизацию, частью которой станет как деконструкция России, так и демонтаж Евросоюза, в результате чего обретения субъектности — в сложных взаимоотношениях с единственной оставшейся заокеанской Империей — будут искать (но не факт, что находить!) новые государства на просторах Европы и Евразии.

Важно понимать, что концепция «Остров Россия» предполагает намеренный отказ Великороссии участвовать как в борьбе за становление Нового Мирового Порядка, так и в борьбе за его уничтожение. При этом Вадим Леонидович исходил из того, что борьба эта будет происходить между двумя порочными силами — богатого, неправедного Севера и бедного, но тоже неправедного и озлобленного Юга.Если Север — это в первую очередь Евро-Атлантика, то Юг — в первую очередь Ислам в его протестных и радикальных формах, наиболее последовательно воплощенных в терроризме. Имеющие же перспективу молодые (в смысле их роли в миропорядке) государства и блоки, такие как Китай, Индия или Латинская Америка — вне зависимости от их фразеологии — фактически будут ориентированы на модель полутораполярности, то есть усиления в тени одновременно обеспечивающего миро-порядок, но при этом связанного борьбой с Югом «мирового цивилизованного».

Цымбурский, когда мы говорили с ним об этом в первый раз, не хотел настоящей многополярности и боялся ее. Я помню, как изменив своему академическому хладнокровию, он понизил тон и сказал, что настоящая многополярность — это страшно. Возможно, потому что путь к этой многополярности или к иллюзии таковой он видел идущим через апокалипсис, масштаб которого в практическом измерении можно понять проанализировав его интереснейшую работу Сверхдлинные военные циклы Нового и Новейшего времени.

Миссия России как Катехона, т.е. Удерживающего мир от зла, обуславливающая необходимость активного участия России в мирополитике, к чему призывают — каждый по своему — современные византисты, евразийцы и младоконсерваторы, глубоко претила Цымбурскому. Катехону как Третьему Риму он противопоставлял паттерн Острова, черпающего свои смыслы в мифологии Града-Китежа, града, исчезающего из неправедного мира, чтобы спасти и обрести свою жизнь в ином измерении.

Мы живо обсуждали с Цымбурским его отношение к многополярности, ведь в значительной степени оно было основано на восприятии им Ислама как ведущей силы мира забитых и обездоленных, идеологической основы варваров Нового Рима, идущих на штурм мировой империи, пытаясь смести на своем пути все вокруг. Поэтому увидеть — в нашем лице — Ислам как силу, не завершающую историю (в противостоянии финалистов и эсхатологистов), но стремящуюся к ее продолжению, было большим удивлением и открытием для него.

Информация о существовании в Старом Свете и Мире Ислама таких сил озарила его просто-таки ребяческим восторгом, но уже как геополитика, вошедшего в азарт, его было трудно вывести из эйфории от рассуждений о возможной роли в новой геополитике двух флангов возвращающегося в историю (пока только в планах) Мира Ислама — западного, турецко-европейского и восточного, центральноазиатского (Пакистан, Афганистан и Индия).

Однако оставим это все ненадолго, чтобы вернуться к острову России. Если «решительная» геополитика РФ — правопреемника СССР на постсоветском и средиземноморском пространстве призвана обеспечивать энергетический экспансионизм Газпрома и Роснефти, то можно предположить, что окукливание России потребует смены парадигмы и в этом вопросе. Поиск альтернативных, неконфликтных маршрутов для экспорта энергоносителей, таких как «Северный поток», избавляющих Россию от необходимости завоевания (в той или иной форме) транзитных государств для обеспечения своих экономических интересов — лишь один из штрихов.

Куда более важен другой момент — это наращивание внутреннего потребления энергоносителей с их одновременным удешевлением, призванное стать прологом, но являющееся и необходимым условием — для освоения бескрайних просторов заброшенной России. При наличии политической воли в Кремле, а еще лучше новом национальном геополитическом центре, даже выдавливание России (или постепенный добровольный уход) с внешних рынков было бы использовано как повод для разворота к внутреннему производству и потреблению страны, выражаясь языком Цымбурского, «консолидации России в огромную сверхтяжелую «мировую точку».

Сверхтяжелая мировая точка автоматически стала бы не только экономическим — инфраструктурным средоточием материка, просторы освоения которого могли бы стать и начертаниями нового маршрута — Великого Шелкового Пути. Изоляционизм геополитики тем самым провоцирует невиданную открытость в развитии, а отказ от похищения Европы становится прологом для замыкания уже ее на себя, учитывая смещение центра тяжести мирового развития в АТР, мостом и коридором в который могла бы стать сосредотачивающаяся Россия.

Другое направление, приоритетное помимо АТР — Центральная Азия. В условиях упадка русских сил ее людские ресурсы в контексте освоения Сибири — единственный противовес КНР. Вопрос в субъектности и характере воздействия. Находящаяся в состоянии анабеоза Россия, не проводя политики ни выборки, ни культурной переработки становится проходным двором для миграционной лавины из Средней Азии, тогда как те же самые ресурсы могли бы играть позитивную роль в российском освоении пустующих территорий.

Пока Россия тешит себя реальным или мнимым воздействием на Среднюю Азию в геополитике, они уже давно поменялись местами в области демографии. Отбросив геополитические притязания на регион и перестав держать его на своем экономическом балансе, напротив, хозяйственно развивающаяся страна могла бы отбирать и втягивать в себя то, что нужно ей. Меж тем, геополитический вакуум могла бы заполнить новая сила, и в интересах России, чтобы ей был не Китай. Анализ же структуры территорий, идущих от Казахстана вниз, с востока огибая Китай, не оставляет сомнений — с просторов Средней Азии и до Индонезии, только Исламский мир, не революционный, а также втягивающийся в себя, является силой, способной создать противовес для Хань.

В этой связи надо сказать, что в обсуждении практических идей Русско-Османского Клуба, Вадим Леонидович быстро понял и поддержал необходимость Халифата как для мусульман, так и для мира, в котором они живут и с которым сосуществуют. В наши дни эта идея служит орудием для распространения геополитического хаоса, особенно, когда речь идет о революционной деконструкции существующих государств с силовым инкорпорированием всех населенных мусульманами территорий в утопическое мировое государство всех мусульман. Однако насколько верно то, что в качестве утопической идеи Халифат является деструктивным для мира и для самих мусульман, настолько же очевидно и то, что без реконструкции Халифата в качестве геополитической реальности, последователи крупнейшей в мире религии обречены быть страдательно-разрушительной силой современного человечества.

Халифат сегодня не только необходим самим мусульманам в качестве точки сборки и генерирования исламской цивилизационной инициативы, но и остальному человечеству в качестве условия договороспособности стремящегося к субъектности Мира Ислама. На прогнозируемом уже сегодня пепелище цивилизации нефти, ставшей экспортно-колониальным паттерном мусульманского мира, исламской цивилизации надлежит утвердить новый социальный паттерн, вокруг которого могут естественно сшиться тяготеющие к нему просторы материка. Халифат в этом случае мог бы стать миссией стержневого государства Ислама или союза нескольких таковых (Турция, Пакистан, Малайзия), гибким властным институтом, фиксирующим единство пространства органично тяготеющих друг к другу народов, сообществ и стран.

Здесь закономерным образом вновь встает вопрос о многополярном мире.

Насколько такая страна, как Россия может просто выпасть из существующего миропорядка, в том числе, мироэкономики, не создав могучей экономической автаркии? Может ли эта автаркия состояться без утверждения в ней новой, натуральной или натурально обеспеченной валюты: золотого червонца или палладиевого рубля, о котором недавно говорил Грызлов?

Может ли мощный, стремительно развивающийся национальный рынок в России с ее геополитическими данными существовать, игнорируя ее транзитное положение, связующее крупнейшие рынки Европы и Азии, и не используя его как инструмент своего развития?

Наконец, при таких трендах внутреннего и внешнего экономического развития могут ли они не спровоцировать аналогичные процессы в вовлеченных в это развитие цивилизациях, в частности исламской, в которой проект золотого динара является стратегической идеей исламской элиты, нацеленной на реконструкцию исламского торгового и через него социального паттерна, закреплением которого должно стать восстановление в одной из центральных для этого процесса стран Халифата?

Рассуждения Цымбурского о многополярности имеют свою логику, но в них не был учтен фактор кризиса, разразившегося в последние полгода его жизни. В ноябре 2008 года мы хотели провести с ним семинар именно по кризисной проблематике, на котором должны были быть вброшены в обсуждение несколько стратегических идей, в числе прочего о проекте Великого Шелкового Пути, проходящего по территории России в контексте необходимости переноса ее столицы, о золотом рубле и золотом динаре как инструментах реконструкции мировой финансовой системы, а также о перспективах российско-турецко-пакистанского сотрудничества.

Реалии, обнажившиеся с началом этого очистительного кризиса, сводили на нет веру в полумеры и компромиссные решения. В условиях, когда на кону стоит выживание самой единственной мировой сверхдержавы и когда ценой ее выживания в этом качестве может быть хаос всего остального мира, надежда на полутораполярность становится непозволительной роскошью для любого политического и геополитического реалиста.

Все больше голосов среди «мирового цивилизованного» и его апологетов уже открыто раздаются в пользу того, что только переход к глобальному управлению позволит защитить его систему от сбоя, чтобы можно было надеяться на сохранение какого-то «полутора». В пику этому возрождение островного духа осевых цивилизаций не может не спровоцировать цепной реакции в виде сцепки этих островов и выстраивания вокруг них нового миропорядка, подлинной многополярности.

Возвращение истории, ее новый виток может стать в таком случае реальной альтернативой Апокалипсису, в предчувствии которого строил свою геополитическую концепцию русский мыслитель Цымбурский.

Заключение: жизнь и ее смысл

Написанное выше по поводу идей Вадима Леонидовича Цымбурского является циклом очерков именно его памяти. Это не изложение идей Цымбурского и даже не их строгая апологетика.

Как это уже было сказано в начале данного цикла, я не являюсь учеником Цымбурского, скажу больше, не являюсь его полным единомышленником. Мне всего лишь посчастливилось немного, но содержательно пообщаться с этим человеком, из чего я вынес свое понимание его идей, их ценности, их возможного применения.

Так что, в каком-то смысле цикл статей памяти Цымбурского — это попытка заочного диалога с великим мыслителем, диалога, прерванного его смертью.

Есть целый ряд тем, которые хотелось бы обсудить с Вадимом Леонидовичем, выяснить, подискутировать. Возможно, к некоторым из них я вернусь в дальнейшем.

Однако в завершение этого цикла остановлюсь лишь на главной в контексте поставленных в нем вопросов.

Политическая и историческая философия Цымбурского во многом строилась на осмыслении концепции Освальда Шпенглера и полемике с ней, что достаточно полно описано в соответствующей статье его друга Бориса Межуева.

Сама по себе тема противоборства «философии жизни» и «философии ценностей» просто таки коллосальна, и к ней я собираюсь вернуться как уже к самостоятельной в рамках своих исследований. Однако в данном случае меня интересует политический вывод из нее.

В определенном смысле Цымбурский отстаивал модернистскую систему ценностей «городской революции», но в то же самое время призывал к русской контр-реформации, ставящей во главу угла не только национально-почвенное, но и религиозное измерение духовной жизни общества.

Сам он ни разу не апелировал к авторитетам «традиционализма» или «консервативной революции» (Шмитт, Эвола и т.п.) и даже, не скрывая этого, скептически относился к ним. И если взять его политические отсылки, мы не найдем в них привязки к Стерлигову или Баркашову, Лысенко или Лимонову, а обнаружим вполне демократические — к фигурам вроде Глазьева, «Гражданского Союза», центристских губернаторов.

Является ли это политической мимикрией или рафинированным прагматизмом? Не думаю. Полагаю, как раз, что такая ориентация была вполне органичной для идейного русского интеллигента, сторонника принципов гражданского общества и апологета национального политического класса интеллигентов-горожан.

В куда более радикальном формате с середины 90-х годов подобные ценности разделял и я со своим тогдашним учителем и соратником Александром Севастьяновым, одним из идеологов русской национал-демократии. В этой нише уже тогда было немало людей (П.Хомяков, С.Городников, В.Колоссов и др), а после прихода в русский национализм новой волны идеологов и политиков демократической закваски (К.Крылов, М.Ремизов и др.) подобные настроения стали преобладающими в мейнстриме политического русского национализма.

Однако я уже в конце 90-х годов сделал для себя вывод о бесперспективности ставки на модернистский русский проект, а впоследствии отверг и саму философию модерна.

Последнее не вписывается в рамки этого цикла статей, а вот о первом можно сказать нечто главное.

Русская интеллигенция, на которую делали ставку покойный Цымбурский и ныне здравствующий Севастьянов, за все эти годы, равно как и «гражданское общество», «национальный политический класс» не продемонстрировали ни воли, ни потенции к отвоеванию России.

Не видно в них не малейшего проблеска и теперь. Ведь показательно и «значимое отсутствие» в них, как он сам его называл, идей Цымбурского, и это среди их верхов, а что же тогда говорить о массах?!

Случайно ли, что модернистский политизированный русский класс как раз таки разделен между либеральными и ялтинскими симпатиями, и даже антиимперский национализм широпаевцев воспринял либеральную систему координат? Надежды на востребованность великорусских идей в большом народе, увы, минимальные, и если где они потенциально могут быть, то среди органических почвенников, не интеллигентных «людей смысла» как оппозиции либеральных «ценителей жизни», но как раз носителей своеобразной национально укорененной и религиозно мотивированной русской философии жизни.

В этой связи применительно к призывам Цымбурского к контр-реформации и его одобрению политического православия (как к такового, а не его торжествующей версии!) не могу пройти мимо центрального политического аспекта этой проблемы — отношения к РПЦ Московской Патриархии.

И здесь я буду рассуждать не как конфессионально ангажированный человек, но именно применительно к осмыслению идей Цымбурского.

Тот курс, который ведет сегодня первый самодостаточный патриарх постсоветской РПЦ, не оставляет сомнений в том, что это курс на возрождение именно Имперской Церкви. И то, какое внимание уделяет сам патриарх удержанию независимой Украины в духовном поле именно РПЦ (речь ведь не идет о приверженности Православию, речь об отказе отпускать Украинскую церковь из под власти Российской!), и то, какими советниками и соратниками он окружен и каких они придерживаются политических взглядов, абсолютно однозначно свидетельствует о том, что РПЦ МП сегодня становится одной из основных социальных и политических сил в стране, лоббирующих великоимперскую реставрацию.

Однако крайне интересно то, что пропорционально с усилением в РПЦ МП имперско-реваншистских и даже православно-глобалистских сил (т.н. «уранополитов») нарастает отчуждение от этой линии и церкви наиболее почвеннических, консервативных и архаичных православных людей, особенно из великорусской глубинки. То, что главный пиар-менеджер МП протоиерей В.Чаплин призвал переименовать свою церковь из «русской» в «российскую» на казенный манер в этой связи также показательно, как и то, что главный оппонент патриарха Кирилла, современный русский Аваакум еписком Диомид обитает в глухой русской провинции, да ни где нибудь, а на Камчатке. В глубинке же сегодня нарастают и катакомбные настроения, проявляющиеся и в оппозиции внутри МП, и в переходе под другие юрисдикции, создании православных эсхатологических сект и даже новых религиозных движений, таких как движение Виссариона, создавшего крепкие автономные поселения своих последователей в Сибири.

Сегодня трудно говорить о явлении «альтернативного православия» как о чем-то цельном, однако, можно констатировать, что потенциально оно куда как больше может быть средой, востребующей изоляционистские идеи Цымбурского, чем городская интеллигенция, ориентированная на имперскую церковность, а значит, и сохранение питерско-московского вектора «похищения Европы».

Русские «люди Леса» (беря за основу образ и философию «Лесника» позднего Юнгера), конечно, не нуждаются в проекте Модерна, попытки синтеза которого с консервативными установками сегодня не приводят ни к какому успеху. Они, безусловно, нуждаются в коренной России не только как в своей почве, но и как в ОСТРОВЕ — свободы — которая сегодня для «русского лесника» обретает значение как свобода от Модерна, поработившего великорусскую, лесную сущность.

А значит, поворот к Сибири как сохраняющемуся до сих пор резерву русской самости и свободы, предполагает очистительный поворот к новой философии жизни, и самой жизни, украденной у русских ложными, извращенными ценностями.

Ценности и смысл придут уже тогда, когда появится и встанет на ноги — на своей земле — новый русский человек, в гармонии со своей природой получивший возможность строить вольную, народную жизнь.

 


Год без Цымбурского

23 марта сего года исполнился год со дня смерти великого русского геополитика и историософа современности В.Л.Цымбурского.

Нельзя сказать, что его имя и наследие полностью преданы забвению, однако, остается верным то, что я подметил еще год назад в статье, посвященной его памяти. Публикуя общетеоретические работы Вадима Леонидовича, представители основных интеллектуальных политических клубов по-прежнему выводят за скобки основную практическую идею его геополитического творчества — о необходимости строительства новой России вокруг ее Урало-Сибирского центра и переноса в него столицы из Москвы.

Впрочем, сегодня уже эту идею подхватывают самые разные люди, от Лимонова до Калашникова. Однако печально другое…

Время открытой, публичной и массовой политики в России пока не пришло. Но почти незримая борьба за политическое будущее страны начинается на уровне политических интеллектуальных клубов, которые могут определять ее повестку дня на завтра.

Пытаются отстаивать свои иллюзорно-околовластные позиции т.н. «младоконсерваторы», но их время, судя по всему, уже ушло. Активизируются либеральные центры вроде ИНСОР, и мудрецы-махинаторы вроде Павловского уже готовят новый «либерально-консервативный» синтез как основу для «перезагрузки» «Единой России».

Вся эта мышинная возня, однако, не способна затмить собой реальности современной России, которую покойный Цымбурский метко охарактеризовал как Ликвидационную комиссию ЗАО «Россия». Мировой кризис давал возможность настоящим патриотам внести в политическую повестку дня интеллектуального сообщества и политического класса действительно судьбоносные для страны вопросы, правильный ответ на которые способен переломить этот тренд. Это проблемы создания новой финансовой системы, геоэкономики с ее проблемами инфраструктурного и логистического развития, а также геополитической перезагрузки страны, без которого невозможно ее развитие.

Собственно, это мы и хотели начать делать в рамках «семинара Цымбурского«, о проведении которого договорились с Вадимом Леонидовичем. Не успели, а посему, имеем то, что имеем — подобные вопросы, если и обсуждаются, то на маргинальном уровне, а интеллектуальным лидером этого дискурса по сути стал Максим Калашников, что изначально делает его посмешищем и страшилкой.

С Цымбурским это могло бы быть иначе, ибо в рамках семинаров, апеллирующих к его авторитету, вполне бы мог произойти интеллектуальный синтез различных групп развития с глубокой историософской концепцией и новой геополитической парадигмой «Острова России«. Это был бы действительно консервативный русский проект, одновременно социально и национально ориентированный, но при этом глубоко интеллектуальный, эшелонированный и проработанный на высшем уровне. Проект мощного интеллектуального клуба, игнорировать который было бы крайне сложно, и посему, который мог бы стать серьезным противовесом как либеральным, так и псевдоконсервативным экспертным центрам вроде ИНСОР и ФЭП.

Однако история не знает сослагательного наклонения. И посему вопросы развития и выживания страны сегодня обсуждаются не в контексте историософской коцепции русского Шпенглера, а в исполнении писателя-фантаста Максима Калашникова с его идеями «СССР-2» и «сверхчеловека, говорящего по-русски».

(опубликовано в «livejournal«)

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*