Проблема русского карго

1) Петровско-павловская культура

Поверхностная вестернизация Петра

Петр и Павел как основатели европейской русской культуры 

Между либерализмом и пруссачеством

Торпедирование проекта

2) Византийский миф

Византизм и православие

Победа Византии и колониальное закабаление Руси

Духовный колониализм греческой церкви

Византизм как химера

3) Евразийский миф

Россия как антиевразийский феномен

Россия как субзападная держава и феномен антизападного западничества

Евразийская альтернатива

4) Закат России

Русь и «историческая Россия»

Прощание с исторической Россией или прощание с русскими? 

Возможна ли Другая Россия?

Путинизм: реставрация «исторической России» вместо создания Новой


Проблема русского карго

Три блока западного культурного круга: прогрессивный, реакционный и революционный. Россия как страна, объединившаяся с Азией и противопоставившая себя Европе. Проблема русского карго.

В ХХ веке страны, входившие в западный культурный круг, можно было разделить на три основные части.

 

Первая – «прогрессивный блок». Это в первую очередь Британия как метрополия мировой капиталистической империи и экономики (миро-системы), возвращающиеся в фарватер ее глобалистской политики США, примыкающая к ним Франция и их союзники на европейском континенте, т.н. «Малая Антанта» (Польша, Чехословакия). Все эти страны стали проводниками мировой цивилизации внутри западных культур, а Британия, США и Франция –локомотивом их в нее интеграции.

 

Вторая – «реакционный блок». Это европейские страны, не вошедшие в клуб лидеров сформировавшейся цивилизации, и пытающиеся осуществлять свое развитие, защищая собственные культуры, как от наступления самой мировой цивилизации, так и от диктата ее лидеров. Это Германия, Австрия, Италия, Испания и Португалия, целый ряд стран Центральной и Восточной Европы (Венгрия, Румыния), предпринявшие в ХХ веке попытку реализовать проект консервативной европейской автаркии (автаркий), ставший известным под общим названием «фашизм».

 

Третья – «революционный блок». Блок, сформированный одной-единственной европейской страной, отказавшейся не только от западной цивилизации, но и от самой европейской культуры, противопоставив им новый цивилизационный эксперимент, поддержанный рядом неевропейских стран. И это, конечно, Россия.

 

Тот факт, что больше ни одна европейская страна сама не встала на коммунистический путь развития, ставший уделом многих «цветных» стран, всерьез поставил вопрос о том, насколько европейской страной является сама Россия.

 

Освальд Шпенглер считал, что в 1917 году Россия вернулась к своей истинной азиатской сущности и миссии, от которой ее безуспешно пытался отвратить европеизатор Петр. Однако отказ России уже в свою очередь от «азиатского», коммунистического проекта заставляет задуматься над концепцией его старого оппонента – Альфреда Розенберга, русского немца, который считал, что Россия является столь же неаутентично азиатской, сколь и неаутентично европейской страной.

 

На свой лад именно эту концепцию сегодня обсуждают и популяризируют многочисленные популяризаторы «русского карго-культа», предполагающего несамодостаточность или даже несостоятельность русской культуры, вариант – тех или иных ее версий.

 

Что же такое русская культура? Существует ли какая-то органичная русская культура, по отношению к которой можно говорить о тех или иных искусственных надстройках над ней? Или же каждая из этих надстроек и является самостоятельной культурой? И чем в таком случае является русская культура, ее код, прошивающий все эти культуры в единое целое? И действительно ли прошивающий, и действительно ли в целое?

 

Все эти вопросы мы и попытаемся рассмотреть в настоящей главе.

1) Петровско-павловская культура

Поверхностная вестернизация Петра

Внешний характер европеизации Петра I: заимствование атрибутов западной цивилизации, но не культурного кода. Верхушечный характер европейского проекта в России. Придворное дворянство в эпоху Петра I. Меньшиков и Екатерина как наследники Петра: «из грязи в князи». Позорный XVIII век русского двора. Правление Екатерины II как апофеоз растления. Петр не сумел и не хотел создать культурной элиты (асабии), это начал делать Павел. Петр оставил после себя страну проходимцам. Бироновщина и ксенократия как результат правления Петра.

Чтобы понять характер европейской русской культуры, которая возникла как следствие реформации Петра I, нужно, прежде всего, ответить на один принципиальный вопрос – что именно он заимствовал и насаждал в России?

 

Сколь либо серьезный анализ этого вопроса легко приведет нас к выводу о том, что амбициозного сперва царевича, а потом и императора Петра, заботило в первую очередь заимствование внешних, технических атрибутов западной культуры, называя вещи своими именами, цивилизации, которая начала формироваться и развиваться в ее рамках примерно в XVI веке.

 

Науки, ремесла, технологии, производство, армия, администрирование и все что сопутствует этому – вот что в первую очередь волновало реформатора, который хотел с помощью всего этого поднять Россию на дыбы, превратить ее в мощнейшую державу Европы.

 

Очевидно, что ни о каком переносе в Россию самого культурного кода Запада, определившего структуру европейской культуры и ее сущность, речи не шло. Петр действительно перенимал в Европе и насаждал в России западную культуру, но лишь постольку, поскольку это было необходимо для функционирования цивилизации, которую она обслуживает. В этом смысле политику самого Петра можно рассматривать как пример классической модернизации по-русски, которая происходит каждый раз, когда амбициозным правителям России требуется совершить очередной рывок будь то в европейскую цивилизацию варварскими методами, в социализм с помощью азиатского способа производства или в капитализм и демократию с помощью коррупции и полицейского государства.

 

То, что насаждение в России западной цивилизации было оплачено ценой гибели значительной части населения, ужесточения крепостного права, ликвидации законных прав и вольностей, повлекших за собой бунты вроде Булавинского и исход десятков тысяч русских людей в иноверную, но даже с учетом этого более вольготную для них Турцию – факты слишком очевидные, чтобы их обсуждать. Это, что называется, надо взять на карандаш, как и то, что учреждение в России «цивилизации» каждый раз оборачивается именно такими последствиями для большинства ее населения. Однако заострять на этом внимание в данном случае не стоит, и вот почему.

 

Европейский культурный проект в России (а он все же был, и мы об этом будем говорить дальше) изначально был проектом верхушечным, который не мог формироваться естественным путем, снизу вверх, а наоборот, мог распространяться только из верхов на всю остальную страну, включая ее низы.

 

Именно поэтому на первом этапе его развития, то есть на этапе его элементарного утверждения, исследовательски важно сфокусироваться не на том, как он отражался на большинстве страны и населения – объектах и материале для этого проекта, а на том, как он собственно шел – в самом его ядре. Если проводником европеизации была новая русская аристократия, логично было бы ожидать, что в первую очередь она должна была полностью европеизировать саму себя, то есть, стать европейской не только по приверженности ее внешним атрибутам, но и в качестве носителя ее культурного типа.

 

Европейская аристократия веками формировалась на рыцарском этосе вассально-сюзеренных отношений, предполагающем верность дворянства монарху, с одной стороны, и уважение им его прав и достоинства, с другой. Это особая корпорация, в которой культивировалась честь, основанная на доблести и служении, хорошо известная нам по поздней эпохе русского дворянства. Но найдем ли мы их в окружении у Петра?

 

Можно ли говорить о каком-то достоинстве применительно к представителям старой боярской аристократии, которые пошли на службу к тому, кто надругался над традиционными для них представлениями о чести, заставляя их сбривать бороды, бывшие на Руси символами мужского достоинства, или носить нелепые костюмы «еретиков-латинян»? Не мудрено, что люди, серьезно относившиеся к родовой боярской чести, не могли добиться впечатляющих успехов при новом царе, уступив место продавцу пирожков Меньшикову или солдатской девке Екатерине, а также многочисленным иностранным авантюристам.  

 

Ротация элиты, прилив свежей крови – полезное, зачастую просто необходимое для нации явление. Поэтому плохо в данном случае не то, что Екатерина или Меньшиков, которые унаследовали трон после Петра, выбились «из грязи в князи», а то, что, заместив собой представителей пусть костной, пусть неповоротливой, но традиционной боярской аристократии, никакими носителями западного аристократического этоса они, конечно, не стали.

 

После смерти Петра именно Меньшиков со своей необузданной коррупцией и Екатерина I со своим великосветским расточительством задают тон придворной атмосфере почти на целый век. Это будет век, в котором русский двор получит засилие иностранных авантюристов, свержение и умерщвление легитимных государей, парад тщеславия бесконечных фаворитов и интриганов и набирающее оборот транжирство казенных денег налево и направо.

 

При этом если в начале этого периода неоправданные, даже, по мнению иностранца Манштейна, светские расходы покрывались из казны, то в правление Екатерины II даже запуск бумажных денег не мог спасти Россию от превращения в должника. Конечно, русский двор в этом не был исключением — французский и английский по этим параметрам никак не уступали ему. Однако то были колониальные империи, ворочащие мировой торговлей, тогда как в условиях России возрастающие аппетиты великосветской публики оплачивались почти исключительно увеличением гнета над населением своей же страны.

 

Правление Екатерины, конечно, было апофеозом всего этого безобразия. Иностранка, отстранившая от власти законного государя и правившая, опираясь на многочисленных любовников, на откуп которым была отдана вся страна – форменный позор для уважающих себя русских.

 

Военные успехи ее времен действительно впечатляют, однако, оплаченные, как всегда, русской кровью, самим русским они мало что дадут — новые плодородные земли позовут осваивать греков, сербов и немцев, тогда как русских крестьян будут топить в крови при подавлении восстания Пугачева. Позорным явлением российской действительности станут и потемкинские деревни — показуха, под прикрытием которой осуществляется «распил» казенных средств, как оказывается, изобретение отнюдь не нашего времени.

 

Немногим в лучшую сторону отличалась и политика русофилки Елизаветы — хороша «русофилия», если именно она своим выбором невесты племяннику подготовила тридцатичетырехлетнее правление чужестранки!

 

Ответственность за всю эту чехарду иностранных авантюристов и русских нуворишей несет, конечно, сам Петр. Заимствовав в Россию внешние атрибуты западной цивилизации,  он не только не создал того, что Ибн Халдун называл Асабией, то есть в данном случае, корпорации служителей своего проекта, но и элементарной династии, вокруг которой могла бы кристаллизоваться полноценная аристократия.

 

Убив своего запутавшегося наследника и оборвав тем самым царский род (хотя бы чтобы не делать этого можно было проявить снисходительность к разоблаченному Алексею), он предпочел ему трофейную курляндскую девку Екатерину, поправ принципы всех монархий, как русской, так и западных.

 

Первые предполагали особую процедуру выбора царской невесты на Руси, вторые — женитьбу на равной представительнице иностранной правящей династии. В обоих случаях соблюдаются мудрые евгенические принципы. Но вручить власть трофейной девке — это шаг, характерный не для царя – для случайного миллионера.

 

В оправдание Петра в таких случаях часто кивают на двор османского султана, женами которого сплошь и рядом становились захваченные в плен чужестранные простолюдинки. Однако между ситуацией с Екатериной I и политикой Османов в этом вопросе лежит разница колоссального масштаба.

 

Во-первых, жены султана, кем бы они ни были, никогда не могли унаследовать престол сами, хотя и оказывали влияние на этот процесс. Тем не менее, правителем при любом раскладе становился наследник из рода султана, воспитанный и подготовленный к этому с детства.

 

Во-вторых, тому, кто считает, что женой султана могла стать любая прости Господи, я бы советовал посетить с полноценной, качественной экскурсией музей Топкапи в Стамбуле, в котором раньше располагалась резиденция султанов. Так вот, выбор наложниц для султана осуществлялся не менее строго, чем выбор царской невесты на Руси, после чего их основательно обучали и воспитывали в Топкапи, и только после этого они могли стать матерями наследников престола.

 

В случае с Екатериной, которую Петр вытащил из под чета ей Меньшикова, не было и близко ничего подобного. Но что поражает любое воображение так это то, что подобрав ее непойми откуда, он оставил ее царицей даже невзирая на то, что она не родила ему наследника престола, вместо того, чтобы отослать в монастырь и взять новую, здоровую жену, как это сделал бы нормальный русский царь.

 

Впрочем, точно так же, как он оставил престол непонятно кому, так непонятно кому он оставил и всю страну. Привлекая на службу, в том числе высокопоставленную, иностранцев, он не думал ни о том, как породнить их с русской знатью, ни о том, как отделить не желающих ассимилироваться наемников от природных хозяев страны. Знаменитая женитьба арапа Петра I в этом смысле была скорее исключением — за бедолагу просто никто не хотел идти замуж, ни русские, ни иностранцы, вот и пришлось решать проблему с помощью «административного ресурса».

 

Однако преднамеренной политики породнения ценных иностранцев с русскими не велось, о чем хорошо свидетельствуют мемуарыМиниха. Этот в высшей степени интересный документ описывает характерную историю семьи ландскнехта пришедшего в Россию исключительно за возможностями, которых он никогда не получил бы ни в одной другой стране. За это он служил ей на совесть, однако, при выборе супруг и отец, и сын Минихи четко сохраняли этническую обособленность от местного населения.

 

Результат этой политики дал о себе в полной мере знать при Бироне, но и потом она определяла этнополитические реалии русской жизни не только весь 18 век, но и почти до самого конца Империи. Когда талантливые, а когда просто авантюрные иностранцы сплошь и рядом шли в Россию и укреплялись при русской власти,  при этом не сливаясь с русскими, а рассматривая Россию как страну чудесных возможностей – Эльдорадо. И винить в этом их бессмысленно — кто же захочет ассимилироваться, если не только можно, но и более выгодно не делать этого? Вина за это целиком лежала на Петре, который, во-первых, пресек национальную династию Романовых и привел на русский престол беспородную чужестранку, во-вторых, наводнил русский правящий класс иностранцами, не поставив их при этом перед необходимостью кровно родниться с русскими.

 

В этом Петр проявил себя не как мудрый монарх-биополитик, а скорее как бизнесмен-авантюрист, посвящающий себя зарабатыванию богатств, не думая при этом о том, кому они достанутся после него.

Петр и Павел как основатели европейской русской культуры

Возникновение европейской, германо-русской культуры в России. Петр и Павел – основоположники европейской русской культуры. Шельмование Павла I либеральной историографией. Колониальный российский либерализм. Духовно-политическое восстание Павла против екатерининского блядства. Гатчинское орденское государство Павла как политическая модель для всей страны. Социально-полицейский режим. Павловские кадры и их конфликт с придворной олигархией. Административная реформа Павла. Финансовая реформа. Радикальный разворот внешней политики: союз с Наполеоном против Англии. Политическая революция Павла в вопросе престолонаследия. Орденский проект Павла. Павловская революция как развитие и насыщение петровской. Павел как кузнец типа русского рыцарства. Петровско-павловская культура.


И все-таки, европейская, германо-русская культура, о которой мы уже писали в первой главе, в России возникает.

 

И если Петр создал внешний фасад ее здания, то человеком, который «вдохнул в нее жизнь», стал император Павел I.

 

Именно в результате его правления бездыханное тело европейской русской культуры ожило, оформилось и расцвело в последующий век в культурный организм, который, что бы ни говорил маркиз де Кюстин, войдет в историю как один из самых блистательных образцов европейского типа своего времени.

 

Либеральная, т.н. западническая историография перевернула восприятие того времени образованным классом русских с ног на голову. А причина в ее глубоко вторичном, несамостоятельном, называя вещи своими именами, колониальном характере.

 

Русским навязывали западническую историософию тогда, когда была нужна историософия западная, то есть глубокое осмысление того, что есть сам Запад, вместо бряцания папуасскими побрякушками вроде «конституционализма», «либерализма», «просвещения» и т.д.

 

Воистину, были правы марксисты — «бытие определяет сознание»!

 

«Бытием» России на момент восшествия Павла на престол была блядь на троне, страна-должник, череда бессмысленных войн, коррумпированное великосветское дворянство, и стонущий под его гнетом народ.

 

Русская аристократия того времени напоминала скорее польское шляхетство, с той разницей, что оно было наводнено иностранными авантюристами, с которыми она общими усилиями разоряла свою страну.

 

Какое с таким бытием может быть «сознание»? Какой парламент, какой конституционализм? Любая серьезная попытка претворения последних в жизнь, вроде той, что планировали безумные декабристы, мгновенно разверзла бы бездну якобинства, помноженного на пугачевщину, в которую бы провалился этот тонкий, невесть что о себе возомнивший правящий слой.

 

Нелишним будет напомнить и то, что на престоле и без того находилась либералка — Екатерина «Великая», не только почитавшая Вольтера, но и находившаяся с ним в постоянной переписке.

 

Однако как всегда в российских условиях либерализм в итоге свелся к коррупции, растущей безответственности элиты, завозу иностранцев на хлебные места при одновременном усилении гнета по отношению к собственному населению. Чисто колониальная модель этого западнического либерализма имеет отношение к Западу только постольку, поскольку подражала ему, без какого либо понимания того, из каких источников, каких предпосылок либерализм возник и развился в западной культуре.  

 

Ситуацию, пусть в конечном счете и ценой своей собственной жизни, сумел перевернуть как раз новый император Павел, традиционно выставляемый либеральной историографией в качестве конченого идиота.

 

Именно он, вдвойне травмированный сперва слухами о своем происхождении не от законного отца, а затем и убийством последнего распутной матерью, с раннего возраста рос в ненависти к Екатерине и окружавшим ее порядкам и камарилье, которым он хотел противопоставить свой, радикально противоположный духовно-политический проект.

 

Реализовывать его он стал примерно так же, как Петр – если тот в свое время начал с потешных полков, то Павел – со своего рода «потешного государства», которым стало вверенное ему в управление Гатчино. Впрочем, государство это было далеко не таким потешным, как хотят представить поносители Павла – в отличие от Петра, который только и занимался со своими полками, что военной подготовкой, в Гатчине Павел действительно создал полноценное государство в государстве – с отлаженной административной системой, экономикой, социальной сферой, почтовой и транспортной инфраструктурой.

 

Собственное мини-государство Павла отличала не только высокая, карикатуризируемая либералами дисциплина, но и отлаженный порядок и, что немаловажно, но о чем либералы умалчивают, неведомые для остальной России забота о простых людях, которые могли бесплатно пользоваться созданной им в Гатчине социальной. Именно такое сочетание дисциплины и ответственности для служивого дворянства и попечения о простых людях привели к тому, что Гатчина стала страшилкой, притчей во языцах для избалованной аристократии, в то время как простые люди из прилегающих районов сотнями пытались бежать в нее.

 

Впрочем, служить в Гатчину шли, благо, помимо хозяйственно-административных учреждений в ней располагались самые настоящий армейские гатчинские полки, которые Павел, как в свое время Петр, хотел сделать образцом для будущего реформирования всей армией. Но служить в нее шли не развращенные Екатериной отпрыски великосветского дворянства, которых в Гатчино могли ссылать разве что в качестве наказания, а представители действительно служивого, обедневшего дворянства, которым Павел в обмен на их радение обеспечивал стремительный карьерный взлет.

 

Войдя на престол в 1796 году, именно их он сделал опорой своего правления, вдохновившего служивых людей и простой народ, но настроивших против себя придворную олигархию, которой он последовательно стал сжимать горло.

 

Прежде всего, Павел обязал гражданских чиновников и военных офицеров действительно служить, потому что в правление Екатерины среди них вошло в обыкновение лишь изредка появляться на службе, рассматривая ее главным образом как свою «кормушку». С этим было покончено, что, естественно, вызвало по всей стране озлобление у тунеядцев и дармоедов.

 

Одновременно с этим он наводит в государстве строжайшую финансовую дисциплину и освобождает страну от долговой кабалы облигаций и бумажных денег – Павел изымает из оборота екатерининские ассигнации, демонстративно сжигает их на сумму шесть миллионов рублей и начинает переплавку дорогостоящей царской серебряной посуды для чеканки полноценных металлических денег.   

 

Экономия расходов требовала более взвешенного отношения к военным кампаниям и внешней политике, так как именно неуемные аппетиты Екатерины и ее окружения наряду с их воинствующим гедонизмом в свое время стали причиной учреждения первого Заемного банка и начала эмиссии бумажных денег.

 

Поначалу Павел, было, продолжил участие в европейских династических играх, оплачиваемых русской кровью – именно этим в свое время был обусловлен знаменитый переход Суворова через Альпы, швейцарская кампания русской армии.

 

Однако он быстро разбирается, что к чему – отныне Россия не только перестает таскать каштаны из огня для Англии, но и вопреки династическому чванству старых монархий разворачивается лицом к ее главному врагу – Наполеону, совместно с которым он даже планирует поход в Индию, что могло бы стать смертельным ударом по британским колониальным интересам.

 

Итак, наведение порядка в стране, возвращение дворянству его служивого, воинского характера и этоса, разумная внешняя политика и облегчение участи простых людей (снижение поборов, ограничений барщины, увеличение выходных и т.д.) – вот черты, которыми ознаменовалось непродолжительное пятилетнее правление этого выдающегося государственного мужа.

 

Но все же, не только и не столько это стало главным в правлении Павла, хотя без этого его и не могло быть. Гораздо более судьбоносными были две фактические революции, которые планировал и частично сумел произвести этот монарх – политическая и духовная.

 

Подлинной политической революцией Павла стал его Акт о порядке престолонаследия, покончившей с вековой чехардой в вопросе наследования верховной власти, порожденной недальновидной политикой Петра I. Отныне был установлен четкий и строгий порядок престолонаследия – трон переходил от отца к старшему сыну, при его отсутствии – к младшему и лишь при пресечении мужских наследников —  к ближайшей родственнице последнецарствовавшего государя. При этом было издано и Учреждение об Императорской фамилии, где исчерпывающим образом был оговорен ее состав и иерархическое старшинство внутри нее.

 

Именно эта реформация обеспечила русской монархии продление ее существования еще на целый век, в течение которого сумела состояться и расцвести полноценная европейская русская культура.

 

Вторая революция Павла, состоявшаяся лишь отчасти – это его орденский проект. Ведь Павел не просто пытался приучить русское дворянство и общество к механической дисциплине, что вменяли ему в вину либеральные критики – на самом деле он пытался и начал прививать русскому дворянству рыцарскую, в самом высоком понимании идею ордена, став в 1798 году магистром Мальтийского ордена и даже прибавив к своему царскому титулу звание «…Великий магистр Ордена св. Иоанна Иерусалимского».

 

Конечно, все это было бы невозможно без настоящей революции, осуществленной Петром, как к ней ни относись.

 

Ведь заимствуя из Запада цивилизацию, он не только ломал под нее старую русско-московитскую культуру, но и формировал каркас новой, русско-европейской.

 

В этом отношении в эпоху Петра произошли следующие революционные изменения:

 

1) Цезаристская антипатриаршья реформация

 

Петр ломает традиционную византийскую модель симфонии царя и патриарха, ликвидируя, называя вещи своими именами, не только патриаршество, но и церковь как независимую силу, превратив ее в подразделение вестернизированного государства. Фактически, это аналог протестантских реформаций сверху, произошедших в германских странах Северной Европы (Англии и Скандинавии).

 

2) Европейская секуляризация

 

Петр ломает старую русскую идентичность, основанную на резком отграничении православной «Святой Руси» от «нечистого» латинского Запада. У русского культурного слоя на первый план выходит общеевропейская светская культурная идентичность, восприятие себя в качестве неотъемлемой части европейского сообщества наряду с протестантами и католиками.

 

3) Культурная модернизация

 

Самая неприятная лично для меня составляющая, последствия которой позже пытался преодолеть Павел, но, что называется, из песни слов не выкинешь.

 

На место патриархальных нравов, основанных на Домострое, и предполагающих строгое разделение полов и дух религиозного пуритантизма, приходят «современные» с их балами, декольте, париками, обтягивающими лосинами и прочей мерзостью.

 

Надо отметить, в свою очередь, что все это было атрибутами не столько Запада, сколько вторичной вестернизации. На Западе силой бороды никто не брил и на балы не загонял, шотландцы пестовали свои кильты, а испанцы устраивали свои корриды. Впрочем, в Россию понимание этого тоже придет, но позже, когда во времена Александра III внутри уже достаточно органичной русско-европейской культуры начнется консервативный национальный культурный ренессанс в виде стиля «а-ля рюс».

 

И, наконец —

 

4)  Культивирование рыцарства

 

Речь идет об обостренном чувстве чести и долга, выделяющем их носителей в особую благородную касту, являющуюся солью и смыслом подлинной нордическо-западной культуры.

 

В свое время Петр сделал только первый шаг к этому, но, во-первых, он был увлечен внешней стороной дела, во-вторых, возможно ему просто не хватило времени. Молодые дворяне, отучившиеся в Европе, стали привозить с собой в Россию рыцарское, обостренное понимание чувства чести и долга, однако, из-за непродуманной политики Петра, эти люди были оттеснены от верха русской культуры и ушли в срединный слой ее рабочих лошадок. Верхи же, элита были оккупированы иностранными авантюристами и русскими интриганами и коррупционерами, вынесенными в них атмосферой попоек и балов, привнесенной тем же Петром.

 

При Павле же произошла артикуляция этих ценностей и зеленый свет был дан именно их носителям, тогда как придворно-коррумпированная шваль должна была серьезно потесниться. Если Петра, умеющего, как известно, самоотверженно работать, отличала не менее фанатичная отдача бурным развлечениям и их культивирование среди своего окружения и дворянства в целом – привитие русскому обществу несвойственных ему балов, ассамблей и т.п., то Павла в этом отношении отличал строгий аскетизм, которым он снискал себе репутацию «пруссака».


Но за этим аскетизмом, за репрессированием разврата в русском высшем обществе, у Павла стояло нечто большее – глубоко духовная, мистическая идея Ордена. В отличие от Петра Павел был высоко религиозным человеком, однако, это была уже не религиозность русского староверия, но рыцарский мистицизм, терпимый к верованиям остальной Европы, в частности, католицизму и лютеранству, секции которых также были в возглавляемом им Мальтийском ордене.

 

К тому, конечно, надо добавить и то, что идеалом Павла был выдающийся прусский император Фридрих Великий, с глубокой симпатией относившийся к Исламу и заложивший исламофильскую ориентацию пруссачества, которая позже получит развитие у Гете и Ницше. В Россию это веяние еще не успело придти, однако, в случае разрастания европейского орденского проекта и его проникновения в Индию вместе с Наполеоном, также известным своей исламофилией, можно было бы ожидать и открытия русским консервативным проектом исламской составляющей собственной ойкумены.    

 

Если Петр в свое время добыл сырье дворянства, то именно Павел стал ковать из него тот тип русского рыцаря, подлинного аристократа, который блестяще был описан в романе «Война и мир» Толстым – именно выдвиженцем и почитателем Павла показан в нем князь Николай, отец и воспитатель Андрея Болконского, каковые, пожалуй, лучше, чем кто бы кто ни было могут их олицетворять собой.

 

И хотя за свою политику Павлу перед ней в скором времени пришлось поплатиться жизнью, именно он дал мощный импульс благородным идеям и типу русских рыцарей, который раскроется в эпоху Александра и Николая первых, проявив тем самым культурный потенциал, который создал своими цивилизаторскими реформами Петр.    

 

Поэтому, есть все основания называть эту русско-европейскую культуру именно петровско-павловской.

Между либерализмом и пруссачеством

 

Екатерининский «золотой век России»: его культурологическая оценка и причины; наложение модернизации на демографический подъем. Колос на глиняных ногах и его крушение в 1812 году. Убийство Павла, олигархический заговор и английский след. Аракчеев – продолжатель дела Павла. Военные поселения как проект строительства русской нации. Три составляющие проекта Араквеева. Военные поселения как инструмент и проводник массовой, а не верхушечной модернизации. Сравнение военных поселений с всеобщей воинской повинностью. Военные поселения Аракчеева как предтеча кибуца. Верхушечность – основная проблема европейской культуры в России, попытка ее преодоления. Декабризм как развитие логики верхушечной европеизации. Консервативно-революционная альтернатива либерально-капиталистической катастрофе: национализация крестьянства и имперский социализм. Прусский путь нациестроительства и его актуальность для германской России.

При осмыслении русского XVIII века, которое мы собираемся завершить, все же остается один вопрос.

 

Если культурологически политика России от Екатерины I вплоть до Павла I была провальной, то, как быть с очевидными успехами, которых достигла Российская Империя в это время, да так, что многие его даже считают «золотым веком России»?

 

 

Ведь очевидно, что в стране бурно развивались промышленность, науки, прирастали территории, русская армия одерживала громкие победы, благодаря чему Санкт-Петербург оказывал серьезное, во многих случаях решающее влияние на всю европейскую политику.

 

Да, все это было, и никто этого не отрицает. Но все это находится в несколько другой плоскости, потому что в данном случае мы размышляем о структурном развитии культуры, результаты которого можно оценить лишь в долгосрочной перспективе, чаще всего пост-фактум. И к этим результатам мы еще планируем вернуться.

 

Что же касается успехов Российской Империи XVIII века в вышеуказанных сферах, на мой взгляд, они объясняются сочетанием двух факторов, а именно заимствованной из Запада технической цивилизацией и природной силой варварского великорусского племени, запряженного в ее упряжку в качестве коренника, погоняемого (а часто загоняемого!) кучером – имперской властью.

 

Великорусское племя в тот момент входило в расцвет своей витальной активности, вокруг него складывалась выгодная геополитическая ситуация, в первую очередь на Востоке, где фактически образовался вакуум, позволивший в свое время русским не только выйти к Тихому океану, но и перейти через него. И именно в этот момент, на эту разогревающуюся основу (пик этого разогрева, можно сказать, перегрев, пришелся на середину ХХ века) была пересажена машинизированная римско-германская культура-цивилизация, что породило просто таки взрывной эффект.

 

Тем не менее, если оценивать даже не долгосрочные, а среднесрочные последствия этого развития, то они достаточно ясно проявили себя в 1812 году, когда наполеоновская Франция фактически разгромила эту машину, дойдя до Москвы, после чего ее от полного уничтожения спас именно этот первобытный русский народ, похоронивший регулярную армию французов в партизанской герилье.

 

Но, вернемся к вектору развития европейско-русской культуры.

 

Конечно, расплодившаяся за три четверти XVIII века придворная олигархия не могла простить Павлу его орденской «опричной революции» сверху и, как известно, в 1801 году в результате дворцового переворота он был убит. Есть причины полагать, что окончательный приговор Павлу был подписан в момент заключения им антибританского союза с Наполеоном, учитывая наличие среди русской олигархии влиятельных англофильских кругов и коммерческих интересов.

 

Пришедший с их помощью к власти Александр I, был вынужден платить по счетам тем и другим, что и стоило России срыва стратегического союза с Наполеоном и разорительной войны с новой объединенной Европой («двунадесятью языками»). Тем не менее, сила инерции от исторического движения, инициированного Павлом I и глубокий характер его преобразований были таковы, что в итоге Александр I становится продолжателем дела своего отца, а не бабки, каковым его хотели видеть возводящие его на престол заговорщики.

 

В этом сыграли свою роль и очистительная война 1812 года, смывшая расплодившуюся плесень, и разворот зрелого Александра I к мистической религиозности, схожей с таковой его отца. В итоге при его дворе утрачивают свои позиции либеральные прожектеры вродеСперанского и выходит на первый план такой выдающийся государственный муж как Алексей Андреевич Аракчеев.

 

Наряду с Павлом I трудно найти в начале XIX века в России фигуру, которая бы вызывала столько ненависти у русской прогрессивной общественности и на которую ей было бы вылито столько помоев и лжи как на Аракчеева. Это хороший признак, ведь, если на Востоке говорят, «послушай женщину и сделай наоборот», то в России вместо такой женщины вполне может выступать либеральная интеллигенция. Хвалит кого-то русский либерал? Значит, что-то не так с этой фигурой и надо понять что именно. Напротив, поносит он кого-то? Значит, как минимум надо серьезнее присмотреться к этой личности, как знать, может быть именно в ней обнаружится выдающийся государственный ум.

 

Аракчеева неслучайно ставят в один ряд с Павлом I – трудолюбивый, усердный выходец из обедневшего служивого дворянства, он был именно его выдвиженцем, служил в его гатчинском Артиллерийском полку, близко и доверительно общался с государем-императором. И если Александр I в итоге вышел на дорогу, проторенную своим отцом, через силу, то Аракчеев был идейным павловцем и олицетворял собой тот консервативно-революционный проект, который инициировал предыдущий император.

 

Благодаря же чему получил такую известность Аракчеев и чем он снискал себе такую одиозную репутацию у русской прогрессивной общественности? Конечно, благодаря своему проекту военных поселений, превратившихся для отечественной левой историографии в притчу во языцах.

 

Чернухи о них сказано и написано было бесчисленное множество. Идея размещения военных частей в деревне, приобщения военных к сельхозхозяйственному труду, а крестьян к военной дисциплине и службе неизменно выставлялась как абсурд, кретинизм, нарушение экономической целесообразности, с одной стороны, и подрыв  профессионального характера армии, с другой, эдакий прообраз «военного коммунизма».

 

Чем же был этот проект на самом деле? На самом деле это был проект создания русской нации, не больше, не меньше.    

 

Почему?! Рассмотрим факты.

 

Что предполагала и что практически реализовывала программа Аракчеева по развертыванию военных поселений, поддержанная Александром I? Есть три принципиальных момента, которые можно выделить в сухом остатке.

 

Первое. Самая настоящая модернизация, цивилизация российской деревни – проведение в ней силами армии полноценных дорог, возведение принципиально новых строительных сооружений, повсеместное учреждение больниц и школ в таких новых поселениях.

 

Фактически военные поселения должны были стать местами общежития принципиально нового типа – еще не городами, но уже и не исключенными из цивилизациями деревнями, а аграрно-индустриальными комплексами, проект которых свыше ста лет спустя был разработан русским советским ученым Чаяновым.

Второе. Внедрение системы всеобщего образования – все дети кантонистов, то есть, крестьян и военных, становящихся жителями таких поселений, должны были в обязательном порядке получать школьное образование. И здесь военные поселения примерно на век опередили мероприятия советской власти по ликвидации неграмотности населения, то есть, становились мощным инструментом не верхушечной, а именно всеобщей модернизации.

 

Наконец, третье. Это всеобщая милитаризация жителей таких поселений, являющаяся действенным средством приобщения к гражданскому состоянию, с одной стороны, и в тоже время использование армии, ее передового образовательного, технического и кадрового потенциала в мирной, гражданской жизни, с другой стороны.

 

И здесь проект Аракчеева фактически на полвека предвосхитил введение всеобщей призывной системы военной службы в 1874 году, которая во всем современном мире становилась важным показателем происходящей национализации населения, то есть, его превращения из поданных в граждан.

 

При этом идея военных поселений, совмещающих милитаризацию и повседневный труд, была радикальнее и глубже всеобщей воинской повинности. Ведь в случае последней происходил всего лишь временный отрыв крестьянина, обывателя от традиционной для него среды и его помещение в школу гражданина на кратковременный срок. А как показывает практика призывных армий, времени, выделяемого для срочной подготовки призывников, не хватает для того, чтобы нивелировать различия между людьми, попадающими в нее из разных социальных сред, что и становится причиной такого порочного явления как землячество и дедовщина в армии. 

 

Кардинальное отличие военных поселений на этом фоне заключалось в том, что не обыватель вырывался из привычной среды, временно помещаясь в армию и возвращаясь из нее потом обратно, а преобразовывалась – милитаризовывалась и цивилизовывалась сама эта среда. То есть, труд, повседневная жизнь становились неотделимыми от военной, а значит, и гражданской службы, состояния, что было призвано сделать из крестьянина нового гражданина – воина и труженика в одном лице. 

 

Есть ли в современной истории аналоги таких поселений? Конечно, есть и аналогия эта сразу придет на ум любому, кто задумается об этом –сионистские кибуцы. Именно они в свое время стали опорой молодого милитаризированного государства, кузницами воспитания его патриотов и граждан. При том, что и в Израиле кибуцы стали объектами атаки со стороны либералов, которые в итоге и развалят это государство, в том числе (ну, конечно же) по причине их нерентабельности в условиях «свободного рынка», для идейных израильских националистов всегда было очевидно, что наряду с армией именно кибуц был превосходной школой сионизма для целых поколений израильтян.

 

А ведь фактически аракчеевские военные поселения для русских были призваны стать такими же кузницами нации, как и кибуцы для израильтян.

 

Ведь что было основной проблемой европейской культуры в России, которая в итоге и привела ее к краху? Ее искусственно-привитый, верхушечный, бескорневой характер. Если на Западе она к тому моменту вызревала достаточно длительное время из его собственной почвы, то в Россию уже готовая, но чужая культура была посажена на почву, основательно перепаханную и измененную монголами, и не успела пустить в ней глубокие корни.

По большому счету, вся европейская культура в России была сосредоточена в тонком верхнем слое, который контролировал медленно формирующийся средний и эксплуатировал огромный нижний, но который, будучи носителем и проводником этой культуры, не мог, да и не хотел пронизать ей весь народ, создать тем самым из него нацию, чего – как к этому не относись – объективно требовал ход развития мировой истории.

 

В этом смысле все верхушечные либеральные проекты не только не решали этой проблемы, но и, будучи реализованными, могли бы только отбросить молодую европейскую культуру в ее эволюционном развитии, пресечь его. Это, конечно, относится и к проекту декабристов, которая традиционно преподносилась как яркая альтернатива «аракчеевщине».

 

На что, прежде всего, был направлен декабристский проект? На освобождение дворянства от самодержавия, то есть, фактически на эмансипацию шляхетской олигархии от единственного волевого, суверенного политического начала, которое сверху вниз прошивало не только культурный, но и геополитической организм русской России. Меж тем, будет нелишним напомнить, что именно в момент расцвета аналогичных тенденций при почитательнице Вольтера Екатерине произошло не менее знаменательное событие, к которому мы еще планируем отдельно вернуться – массовое восстание под руководством Емельяна Пугачева. Причин у него было много, и о них надо будет отдельно поговорить, но вот поводом для него стали распространившиеся сомнения в легитимности трона – то, что Петра III убили, было известно, но народ не хотел в это верить, чем и воспользовался Пугачев, объявив себя выжившим государем.

 

«Узкий круг страшно далеких от народа» дворян-идеалистов, уже до потенциальной победы расколовшийся на партии («северную» и «южную»), в случае принуждения Константина к восшествию на престол и навязыванию ему конституции, после чего немедленно началась бы грызня внутри самих революционеров, в считанные месяцы обрушил бы не только монархию, делегитимизировав ее в глазах народа, но и саму государственность, эмансипировав от нее низовое, «пугачевское» начало.

 

Собственно, именно это и произошло в период с февраля по октябрь 1917 года, когда история наглядно продемонстрировала, что предпосылок для успешного буржуазно-демократического проекта в России нет, и это при том, что этому предшествовали и либеральные реформы Александра II, и манифест 1905 года Николая II, столыпинские реформы и двенадцать лет парламентской жизни. За восемь месяцев смуты все это было просто сметено низовым хаосом, вышедшим из под контроля, продемонстрировавшим, что в России отсутствует городской, буржуазный класс – основа буржуазной демократии.

 

Если это произошло в 1917 году, то, что можно говорить о 1825?!

 

В этом смысле в противоположность либеральному проекту декабристов, аракчеевская программа массового развертывания военных поселений фактически представляла собой консервативно-революционную альтернативу и версию модернизации. Больше того, она-то и была по-настоящему модернизационной, ибо была направлена не на эмансипацию эгоистической верхушки от ответственности перед сувереном и народом, но на глубинную модернизацию всего общества и вовлечение народных низов в процесс культурного и национально-политического развития.    

 

В случае ее массового развертывания, как и предполагал Аракчеев, значительная часть крестьян, составлявших подавляющее большинство населения, уже не была бы простым объектом и материалом для становления культуры, каким их хотели видеть консерваторы, но и не стала бы выбрасываться в города диким капитализмом, пополняя собой разрушительный пролетариат, к чему привели бы дело либералы, а стала бы массовой социальной, экономической и политической опорой нации, формирующейся по особой, некапиталистической логике догоняющего развития.

 

В первой главе нашего цикла мы уже писали о том, что единственной возможностью отмены крепостного права, к которому Россию объективно подталкивал ход мирового, окружающего ее исторического развития, без разрушения самой русской культуры, только-только начавшей кристаллизовываться, была национализация крестьянства и реализация программы имперского социализма. Фактически в этом направлении и вел дело Аракчеев, которого можно считать не менее выдающимся национальным лидером при законном монархе, чем в начале ХХ века Столыпина.

 

Вовлекая в себя все новые и новые массы крепостных крестьян, приобщая их к цивилизации, образованию и гражданственности, со временем военные поселения могли бы стать и инструментами для форсированной индустриализации страны посредством переброски кантонистов на промышленные предприятия в порядке централизованной организации. Собственно, по сути, коммунисты в свое время сделали именно это, но на фоне разгромленной культуры и страны, ценой колоссальных потерь и жертв, с чудовищными эксцессами.

 

У Александра I и Аракчеева была и возможность, и, судя по всему, интуитивный план, как сделать то же самое, но эволюционным путем, не разрушая хрупкую культуру, а напротив, укрепляя ее. И эта парадигма в принципе была вполне закономерной для стран второго эшелона западного цивилизационного и культурного развития, так называемого «пруссачества», политику которого в России проводили три государя: Павел I и два его сына: Александр и Николай.

 

Эта политика так же, как и англосаксонская или французская предполагала нациестроительство, однако, в отличие от них кузницами нации для пруссачества были не бюргер и политическое масонство, а солдат и армия. Бисмарк сказал в свое время, что войну Пруссии с Францией выиграл не немецкий солдат, а немецкий учитель, но к этому можно добавить, что они не просто выиграли войну, но создали немецкую нацию. На самом деле, конечно, ее создали оба – солдат и учитель, на которых сумел опереться выдающийся лидер, и они же оба, вызрев в ширящихся военных поселениях, могли стать единственным возможным для своего времени источником появления нации русской. 

Торпедирование проекта

Извращение идеи военных поселений с воцарением Николая I. Стерильный консерватизм Николая I против консервативно-революционного плана Аракчеева. Охранительство как отсрочка в победе капитализма. Культурная заморозка и ее благотворные плоды для кристаллизации русской культуры. Священный Союз – торжество русской дипломатии и золотой век европейского консерватизма. Франц-Иосиф как австрийский Горбачев. Вредоносная балкано-кавказская ориентация русской геополитики и ее антинациональный характер. Несостоявшаяся Русская Америка и сдача Аляски как ее закономерный итог. Североевропейская Россия как жертва византистской химеры.


Однако после смерти Александра I, новый император, консерватор Николай I не поддерживает того наступательного темпа развития аракчеевского проекта, который ему был готов задать его предшественник.

 

В 1831 году основные, модельные военные поселения были преобразованы в округа пахотных солдат, что фактически похоронило их изначальную идею. В 1834 году умирает Аракчеев. И хотя военные поселения еще сохраняются долгое время (вплоть до 1857 года), лишившись своего мобилизационного, модернизаторского потенциала, со временем они превращаются в тот анахронизм, с которым и ассоциируют их изначальную идею либералы.

 

 

Стерильный консерватизм, результатом которого был спуск на тормоза аракчеевского проекта, был плох не тем, что лишал страну развития — оно происходило в любом случае, а в том, что в экономическом и социальном отношении пускал его на самотек. Не пойдя по пути плановой мобилизации, к которой могло бы привести наступательное развитие аракчеевской идеи, в итоге Россия оказалась во власти капитализма, столкновения с которым и не выдержала русская культура в конце XIX – начале XX вв.

 

Вместе с тем, надо признать, что во многом Николай I, проводил достаточно здоровую для русской культуры политику. При нем страна получает тридцать драгоценных лет стабильности, во время которых развивается экономика и крепнет национальная буржуазия. Уйдя в салоны, образованное сословие  именно в его правление начинает осмыслять идентичность своей страны, в результате чего возникают школы западников и славянофилов, появляются Герцен и Бакунин. Да, и в целом именно в это время русская европейская культура расцветает и становится полноправной частью европейского культурного круга.

 

Однако несмотря на позитивный для культуры характер николаевского правления, его конец, как известно, ознаменовался поражением России в Крымской войне, ставшей для отечественной историографии свидетельством банкротства политики этого царя.

 

В этой связи можно сказать следующее.

 

Бесспорно, замысел и политика Священного Союза, реализованные царями Александром и Николаем первыми с 1815 по 1853 год, являются не только одним из лучших успехов русской внешней политики за всю ее историю, но и золотым веком европейского консерватизма в Новое время.

 

И то, что австрийский император-либерал Франц-Иосиф, в итоге и разрушивший свою империю, и содействовавший окончательному краху традиционных держав в 1917 году, сделал весомый шаг в эту сторону именно предательством своего союзника Николая I — бесспорный факт.

 

Но в порыве национального консервативного негодования русскими обычно упускается из виду другое. В Священном Союзе европейских монархий Россия и без того имела достойное, фактически лидирующее положение. На этом фоне балканские, палестинские и дарданельские амбиции Петербурга были явным перебором, ибо их реализация ломала бы баланс сил европейских держав и означала безраздельную гегемонию России на континенте.

 

Допустить этого, разумеется, не могла не только морская Англия, но и ни одна из сухопутных европейских держав, в связи с чем их объединение против России в Крымской войне было вполне закономерно.

 

Таким образом, вина Николая I заключалась не в том, что отсталая де Россия проиграла войну — ибо войну почти со всеми европейскими державами выиграть просто невозможно, но в самой внешней политике, которая к ней привела.

 

Начиная с возникновения централизованного Русского государства, оно пыталось завоевать северное побережье Черного моря, уничтожив угрозу себе со стороны Крымского ханства — вилаята, а затем протектората Порты. Эта национальная задача была достигнута уже в 18 веке, после чего, после Кючук-Кайнаджийского соглашений между Россией и Портой был достигнут геостратегический баланс сил.

 

Нарушение этого баланса со стороны России, которое выразилось в ее вторжении на Кавказ, поддержке сепаратистских движений на Балканах и палестинских притязаниях, было обусловлено уже не национальными, но интернациональными, мессианскими соображениями.

 

С национальной точки зрения, перед русским племенем открывались огромные возможности для колонизации и освоения на Востоке. И русские туда охотно шли, добравшись не просто до Аляски — до Калифорнии! Однако это естественное колонизационное движение этноса не получает поддержки со стороны государства, которое предпочитает направлять свои силы на Кавказ и Балканы.

 

Русские как нация от последних не получили ничего. Величко в своей известной книге «Кавказ. Русское дело и межплеменные вопросы» прекрасно показал, в каком качестве, фактически, обслуживающего персонала использовались русские на Кавказе, тогда как все хлебные позиции и преимущества были отданы инородцам-христианам (армянам, полякам и немцам). Про Балканы и говорить нечего — заселять их русскими у Петербурга никогда и в мыслях не было, наоборот, иммигрантам из них отдавали лучшие земли в присоединенных Новороссии и Крыму.

 

При этом естественное колонизационное движение русских на Восток, не получив поддержки от государства, со временем иссякло, Аляску в конце концов отдали, чтобы она не отвлекала от Балкан, и «Русская Америка» стала достоянием истории.

 

Почему это произошло? Потому, что над внешней политикой, идеологией и идентичностью России тяготел византийский миф, который побуждал ее с упорством маньяка бороться за Константинополь, за освобождение «братьев-славян», провоцируя конфронтацию с двумя крупнейшими консервативными империями — Османской и Австрийской.

 

Именно эта парадигма русской имперской политики в итоге привела страну не только к поражению в Крымской войне, но и краху 1917 года, который стал результатом участия России в Первой мировой — по тем же соображениям.

 

Неокрепшая североевропейская страна, сформировавшаяся на сочетании германо-реформатских (а упразднение Патриаршества в пользу Синода было по сути такой реформацией) ценностей с витальной силой варварской скифской расы, стала жертвой губительной византийской химеры, заставившей ее жертвовать собой ради идефикс вместо того, чтобы сосредоточиться и состояться как нации.

2) Византийский миф

Византизм и православие

Неорганичность европейской культуры и поиски органической культуры русских. Византизм и евразийство – два направления русского культурного автохтонизма. «Православная культура», взаимоотношения религии и культуры. Русская культура и ее структурность. Культурологическая реальность – не абстрактное православие, но конкретный византизм.


Итак, войдя в пике в середине – конце XIX века, германо-русская культура, так и не сумела из него выйти, и, оказавшись в состоянии штопора в 1914 году, через три года со всей силы рухнула оземь.

Двухвековой эксперимент по насаждению в России североатлантической культуры, окончился крахом, что с неизбежностью поставило вопрос об искусственности последней.

 

Но если европейско-русская культура была искусственной и неорганичной, то это с неизбежностью ставит перед нами вопрос – существовала ли до нее иная русская культура, которую можно было бы признать аутентичной, и по отношению к которой вестернизированная петровско-павловская надстройка представляет собой лишь временный нарост?

 

 

Среди сторонников такой позиции органичной русской культуры есть два ярко выраженных направления, которые в наши дни имеют тенденцию причудливым образом переплетаться, о чем мы планируем отдельно поговорить.

 

Первое – православное или византийское, которое видит причину краха петровской России в отходе от православных канонов и принципов, упразднении Патриаршества и огосударствлении церкви, а неоправдавшиеся надежды на исправление всего этого в провозглашенном, начиная с Уварова, курсе на «Самодержавие, Православие, Народность», войнах за освобождение «братьев-славян и православных христиан» и попытках «вернуть» Константинополь, которые «почему-то» не удались.

 

Второе – «евразийское», которое считает собственно великорусскую культуру, отделенной от Киевской Руси и зародившейся в ордынской Московии, имеющей не европейскую, но евразийскую природу, преемственную и родственную Орде. С точки зрения этой теории, вестернизация Петра представляла собой измену подлинной евразийской сущности Руси, а коммунистическая революция 1917 года, напротив, парадоксальное к ней возвращение.

 

Если получится, мы рассмотрим обе эти концепции, но начнем сегодня с первой.

 

Итак, православная, она же «святорусская», она же «третьеримская», она же византистская концепция.

 

Здесь надо изначально определиться в терминах, ибо в противном случае, увязнув в болоте двусмысленных понятий, в них очень легко утонуть.

 

Так сторонники этой концепции сразу начинают разговор с того, что «русские – православный народ», «православная вера объединила разрозненные племена славян в единую нацию», дала ей «культуру, позволившую пережить монгольское иго и освободиться от него», наделила ее «всемирной миссией Третьего Рима и оплота Вселенского Православия» и т.д., и т.п.

 

Этот поток сознания, безусловно, нужно остановить, чтобы разложить все по полочкам, особенно в контексте нашего, строго культурологического исследования.

 

Русские – православный народ? Да, исторические русские с момента крещения Руси и до атеистической революции 1917 года в подавляющем своем большинстве принадлежали к Православной церкви и исповеданию, безотносительно того, как они сочетались с дохристианскими воззрениями и традициями, реальными представлениями большинства людей о божественном и т.п.

 

Но мы сейчас говорим не о религии, чтобы разбирать все это – даст Бог, проблеме религии будет посвящена отдельная глава «Русского цикла», но о культуре в изначально заданном характером этого исследования, структурном понимании. И в этом отношении сказать, что «русские – православный народ», значит, не сказать почти ничего.

 

Говорят, «русская культура — православная». Ну, то, что к петровско-павловской европейской культуре, ее верхним, собственно культурным этажам это неприменимо, это очевидно. Но сейчас речь идет о некоей «аутентичной русской культуре», отходом от которой де и стали европеизаторские тенденции и традиции.

 

Но что означает, что дает пониманию сочетание «православная культура» в структурном понимании культуры как сложного организма?  Оно дает так же мало, как и столь же размытое понятие «католическая культура», «исламская культура», «протестантская культура» и т.д.

 

Нет, безусловно, религия, особенно в традиционном обществе, оказывает на культуру значительное воздействие, то есть, является именно что одним из культивирующих, культурообразующих факторов. Но, все же, при этом, на выходе продуктом культуры является некий тип, гештальт – это цель культуры, тогда как религия является средством его выковки (подчеркиваю, что мы говорим об объективном процессе в строго определенной плоскости, а не о системе ценностей) и воздействия на исходный человеческий материал и формы его кристаллизации, в отрыве от которых невозможно говорить о характере культуры.

 

Так, латиноамериканцы, поляки и ирландцы могут быть равно ревностными католиками, но очевидно, что говорить о них на этом основании как о представителях одной культуры абсурдно – слишком разным является как сам человеческий материал, так и обстоятельства и формы его культурной кристаллизации. Равным образом, не будет единой культуры у мусульман-африканцев и индонезийцев – каждая из них будет являться исламской, но при этом культурная, типологическая специфика будет резко отличаться под воздействием как естественных (раса, климат), так и искусственных (политика, история) факторов формирования.

 

Макс Вебер прославился своим знаменитым произведением «Протестантская этика и дух капитализма», где обусловил экономические успехи ряда западных культур именно их протестантским характером. Однако, очевидно, что евангелист-англоамериканец и евангелист-южнокореец не будут носителями одной культуры, хотя принятие западного исповедания в первом поколении и наложит свой отпечаток на культурный облик последнего, пока его культура не сумеет выработать собственный корейско-протестантский тип.

 

И точно так же, не будет никакой единой «православная культуры» у русских, с одной стороны, и эфиопов, с другой, и даже с культурами православных грузин, румын или греков абсурдно говорить о каком-то тождестве.

 

Итак, в сухом остатке русская культура – это культура, связанная с народом (именно так!), исторически подавляющее большинство которого принадлежало к православной церкви и исповеданию. Однако можно ли сказать, что Православие задало некую исходную структуру, в которой и сформировалась собственно русская культура, могущая быть определенной в качестве аутентичной? И какая это в таком случае структура?

 

Структура русского культурного организма после Петра была явно германо-протестантской, это мы уже рассматривали не раз. А какой являлась или должна являться структура «православной культуры», когда и в каком виде она существовала на Руси?

 

Эти вопросы естественным образом подводят нас к отходу от религиозных спекуляций и необходимости введения эффективной культурологической величины, без которой говорить о структуре православно-русской культуры просто невозможно.

 

Такой культурологической величиной, конечно же, является «византизм», ибо в отличие от абстрактного Православия (в случае с теми же эфиопами, например), она несет с собой отчетливую смысловую нагрузку, предполагающую и структуру, и характер ее наполнения, и даже связь с феноменом цивилизации, так как, будучи осколком Римской империи, Византия – будем это держать в уме – на момент соприкосновения с ней Руси была уже не просто культурой, но именно цивилизацией.

 

Поэтому совершенно точно сформулировал этот вопрос – вне зависимости от того, как он на него ответил – блестящий русский культуролог Константин Леонтьев. В своем фундаментальном труде «Византизм и славянство» он предпринимает попытку объяснить гештальт самобытной русской культуры и его формирования под воздействием не абстрактного Православия как религиозной величины, но именно византизма как культурно-цивилизационного феномена.

 

Это тем более правильная постановка вопроса (именно вопроса, подчеркну) в контексте идеи «Третьего Рима», ведь если Москва воспринимается в качестве такового, то русская культура просто должна иметь византийскую, а значит и римскую доминанту, а иначе такие претензии или поползновения можно оценивать лишь как самозванство или самообман.

Победа Византии и колониальное закабаление Руси

Двойственная природа византизма. Византизм как культура-государство, восточно- и западно- римская культурно-имперские модели. Византия и дохристианская Русь. Геополитическая и культурная характеристика дохристианской Руси. Индоевропейское наследие Руси. Геополитический проект Руси. Святослав Храбрый как полководец, геополитик и стратег. Разгром Хазарии. Проект Святослава, геополитический и в случае успеха неизбежно геокультурный. Выбор монотеистической религии для будущей империи. Иудаизм и православие как религии врагов. Ислам и католицизм. Возможность завоевания Византии, Святослав как несостоявшийся Оттон. Разгром и убийство Святослава. Альтернативы для Руси: экспансия или деградация. Принятие православия как следствие поражения Святослава. Мнимое объединение и реальное разобщение Руси православием. Русский велосипед остановился и упал. Православная церковь как куратор деградации.

Начиная разговор о том, какое воздействие византизм оказал на становление русских, необходимо вернуться в контекст той эпохи, в которой и началось это взаимодействие, и достаточно хорошо понимать происходившие в ней политические и культурные процессы.

 

Византизм, с которым столкнулась Русь, представлял собой двойственное явление. С одной стороны, это культура-цивилизация, о которой мы говорим, но, с другой стороны, это то, о чем, как правило, забывают или предпочитают умалчивать – это материальный носитель этой культуры в виде непосредственно Византии.

 

Попробуем же ненадолго перенестись в эту эпоху, чтобы понять специфику или структуру византийской модели как соотношения Византии и византизма. На первый взгляд, сама подобная постановка вопроса может показаться надуманной, но только на первый.

 

Византия – это не только восточно-римская культура, но и политически консолидированное государство.  Для сравнения – западно-римская культура, она же римско-германская в отличие от римско-греческой византийской, единым государством не была. При этом, что интересно и очень познавательно для нас – из этого различия происходит и кардинальное несовпадение двух имперских традиций: восточной, которая в большей степени унаследовала римский дух централизма, и западной, точнее, именно германской, которая унаследовала дух варварского федерализма.

 

Если ближе к делу, то формирующаяся на Западе римско-германская культура изначально не сводилась к централизованному государству – даже, когда она претендовала быть единой Империей, последняя представляла собой федеративный конгломерат различных государств. Гарантом единства этого культурного круга был духовный, но не государственный лидер – Папа Римский, тогда как политические главы отдельных входивших в него государств были самостоятельны.

 

Византийская или восточно-римская традиция в этом отношении представляла собой полную противоположность. Здесь изначально предполагалось наличие единого централизованного государства, Империи в восточном понимании, с которой фактически и отождествлялась византийская, эллинская культура. Она была грекоязычной в культурно-языковом и римско-централистской в политическом отношении, что и предопределяло ее однородный и империалистический (в классическом понимании) характер в отличие от более рыхлой и гетерогенной римско-германской западной культуры.

 

Итак, вот с каким византизмом изначально сталкивается молодая Русь новгородско-киевских князей. А чем же на тот момент была она сама?

 

Вопрос о том, чем в культурном отношении была «Русь изначальная», сложный, и мы его рассмотрим дальше. Поэтому проще будет начать с того, чем она не была.

 

Не была она Византией, никоим образом и ни в одном отношении. Народ славянский, происхождение элиты не столь однозначно, но уж в любом случае не греческое, а северноевропейское. Никаких культурных точек пересечения у Руси с Византией не было.

 

В геополитическом отношении частью Византии и ее ойкумены Русь также не была, это однозначно. Как однозначно и то, что она была для нее сперва геополитическим раздражителем, затем на какое-то время опасным потенциальным конкурентом, а после – объектом ее империалистической политики. Русы и славяне воевали с Византией постоянно, совершали набеги, осаждали Константинополь – все это общеизвестно и подтверждается огромным количеством источников.

 

Кстати говоря, отвлекаясь, как русский мусульманин не могу поразиться тому, сколь коротка память моих православных соплеменников, любящих повозмущаться тому, что русские мусульмане де предают «веру предков». Одним из излюбленных приемов в таких поддевках является вечное патриотически-патетическое вопрошание: если завтра русские православные, язычники и атеисты будут воевать с нерусскими мусульманами, на чьей стороне вы выступите?

 

На это можно им задать один простой вопрос: а на чьей стороне воевали бы вы, когда с вашими единоверными греками рубились язычники русы и славяне – те самые предки, авторитетом которых вы потрясаете, пафосно рассуждая об их вере.

 

Так вот, частью Византии изначальная Русь не только не была, но и была ее противником, настолько серьезным, насколько возрастал ее потенциал как формирующегося геополитического фактора.

 

А чем же был сам этот формирующийся геополитический фактор в культурном отношении на момент столкновения с Византией? По этому поводу возможны две точки зрения.

 

Первая заключается в том, что Русь была богатой, самодостаточной, цветущей славяно-арийской культурой, которая была захвачена разными способами и подвергнута самому настоящему геноциду Византией и ее агентами влияния. В результате эта культура была уничтожена, культурный слой полностью вырезан, а их наследие и память о них надежно и тщательно «зачищены».

 

По этому поводу я могу сказать следующее. Как бы мне лично ни хотелось принять гипотезу о богатой и древней культуре дохристианской Руси, убедительных источников и подтверждений этому, увы, я не вижу. Возможно, действительно, они были столь тщательно зачищены византийскими культурными колонизаторами, что их уже не представляется возможным предъявить, однако, это не более, чем конспирологическая гипотеза, а моя принципиальная позиция заключается в том, что в отличие от мифологии, серьезные исследования на основе конспирологии не строятся.

 

Все доводы, которые предъявляются в пользу существования богатой, цветущей культуры языческой Руси, носят фрагментарный характер, могут истолковываться как так, так и эдак, поэтому попытки выстроить на их основе некую догматическую теорию, явно напоминают мифотворчество, которое в чести не только у русских националистов.

 

Так, я каждый раз вспоминаю своего однокурсника, который был представителем такой редкой национальности как «цэзы». Численностью их несколько тысяч и, собственно, отдельным народом их никто не признает, а считают их частью аварцев, однако, с его стороны я успел наслушаться богатых гипотез о решающем вкладе цэзов в древнюю историю человечества, кульминацией которой было то, что Юлий Цезарь был, конечно же, цэз. Не менее «убедительно» доказывает решающую культурную роль украинцев современный их историк Юлий Шилов, просветивший человечество на счет того, что, «оказывается», украинцем был и Исус Христос. Впрочем, год назад, находясь на одном из европейских курортов, мне довелось услышать опровержение этой гипотезы одним серьезным, первого калибра современным армянским политиком, утверждавшим, что, «конечно же», Исус Христос был армянином, и именно за это его распяли евреи. Известны аналогичные изыскания Мурата Аджи, впрочем, им несть числа в разнообразных национальных академиях наук, конструирующих сегодня новые национальные мифы.

 

При всем желании, с моей стороны как исследователя было бы непозволительно поддаваться на такие националистические слабости. При этом я хочу оговориться, что с отвергаю и противоположную византийскую мифологию, официальную точку зрения, низводящую наших предков до «животных», которые прыгали по деревьям, пока просвещенные эллины не познакомили их с культурой.

 

То, что за плечами наших предков находится несколько тысячелетий богатейшей истории и культуры ариев-индоевропейцев – это так же бесспорно, как и то, что славяне являются их потомками, а древнерусский язык является одним из наиболее близких к санскриту – языку арийской пра-культуры. Вопрос не в этом, а в том, какое отношение все это имело к новообразованному древнерусскому государству в рассматриваемый период.

 

И здесь необходимо понять, что народы и культуры являются не статичными, а подвижными величинами, переживающими рождение и смерть, подъемы и упадок. Сегодняшние монголы не те, что они были при Чингисхане, а скандинавы не те, что были их предки при викингах. Когда-то ассирийцы были великим культурным народом, но сегодня их потомки, если это вообще они, представляют собой реликт, который максимум может тешить себя историей своих далеких, далеких предков. При этом иногда внутри одной культурной линии или расы может произойти крушение одной формы, чтобы потом, через какой-то интервал появилась другая.

 

Возможно, именно в таком положении в период раннего Средневековья оказались потомки ариев и предки современных русских, ведь, в конце концов, ровно в таком же положении находились и другие варвары – германцы, что не помешало им через какое-то время начать восходить к величию новой, сложной культуры.

 

Поэтому, вторая гипотеза, к которой я вынужден присоединиться, пусть и с принципиально иных, чем у провизантийских апологетов позиций, заключается в том, что в культурном отношении молодая Русь – новое государство (прото-государство) на момент столкновения с Византией находилась в состоянии анабиоза. То есть, русы и славяне, скорее всего, были варварами, что абсолютно не уничижает их и не отрицает того, что их предки могли быть носителями великих культур.

 

И в пользу этого говорит не только то, что не осталось никаких серьезных свидетельств, подтверждающих наличие на тот момент богатой, сложной культуры самой Руси, что в общем-то было бы сложно скрыть при любой «зачистке». Но даже если принять гипотезу о том, что такая «зачистка» была – это означает только одно – что в культурном отношении Русь оказалась несопоставимо слабее Византии, если последней удалось разгромить ее культуру и установить над ней свое цивилизационное господство. А как и почему это произошло – это уже вопрос частный.

 

Итак, я придерживаюсь той точки зрения, в период рассматриваемых событий Киевская Русь представляла собой четко отдельный от Византии и враждебный ей геополитический фактор, иначе говоря, самостоятельную державу, которая переживала стремительное становление, хотя и была незрелой в культурном отношении (варварской).

 

Существовал геополитический проект Руси, князья которой сумели поставить под свой контроль стратегическое пространство Балто-Черноморского региона, то есть «путь из варяг в греки». Это было предпосылкой для превращения в мощную культуру страны, которую историки называли «Гардарикой», то есть страной городов, что свидетельствует о потенциале ее развития.

 

У этого проекта был свой апофеоз, которым, бесспорно, является правление князя Святослава Храброго. Вообще, для незомбированного русского самосознания эта фигура должна бы быть ключевой, учитывая масштаб побед и стратегического видения этого князя. Меж тем, когда определялось «Имя России», оно даже не всплыло при его обсуждении, а победителем стал глубоко провинциальный Александр Невский, деятель эпохи глубокого провала в русской истории. Видно, действительно не подходит великий князь РУСИ Святослав в герои РОССИИ, которые до сих пор определяются кураторами тех проектов, с которыми не на жизнь, а на смерть он вел борьбу…

 

Князь Святослав был не просто эпическим полководцем. Александром Македонским нашей древней истории назвал его Карамзин, а академик Рыбаков следующим образом описывал его военные успехи: «Походы Святослава 965—968 годов представляют собой как бы единый сабельный удар, прочертивший на карте Европы широкий полукруг от Среднего Поволжья до Каспия и далее по Северному Кавказу и Причерноморью до балканских земель Византии».

 

Помимо этого он был геополитик и геостратег. Он успешно разгромил одну из сильнейших региональных держав того времени – иудейско-тюркскую химеру Хазарии, финансово-империалистического паразита, пившего соки у соседних народов и стран и обрекавшую их находиться в тени своего военно-политического могущества, которым обеспечивалась еврейская ростовщическая индустрия. Это государство было ликвидировано, снесено под основание Святославом, а его паразиты были вынуждены бежать в Восточную Европу, где и осели, видимо, на много веков затаив смертельную ненависть к потомкам воинственной Руси.

 

Но, если Хазария, используя выражение, введенное в России Галковским, была «субгегемоном», то настоящим гегемоном данного ареала, конечно, была Византия. Именно по ее гегемонии Святослав пытается нанести удар, двинув свои войска в Болгарию – славянскую страну, находившуюся под протекторатом Константинополя.

 

Таким образом, установив на Востоке контроль Киевской Руси по рубежам Волги и Кавказа, Святослав явственно очерчивает траекторию геополитической экспансии на противоположном фланге – через Болгарию на Балканы, в славянские земли Юга и Запада. Реализация этих планов могла бы означать становление панславянской сверхдержавы с очертаниями дракона, голова которого находится на Балтике, передние лапы на Балканах, задние на Кавказе, а хвост на Волге.

 

Это был, действительно, ПРОЕКТ. И, начинаясь как геополитический, он неизбежно должен был бы перерасти в культурный (пра-цивилизационный), учитывая то, что его результатом могло бы стать объединение под единой властью однокорневых, но достаточно разных восточных, южных и западных славян.

 

Все это разношерстное население, конечно, чем-то надо было бы объединять, и, чтобы ни говорили нынешние родноверы, политеистические верования никогда бы не справились с этой задачей. Хотя сам Святослав был язычником, либо перед ним самим, либо перед его наследниками в случае успешного развития этого экспансионистского проекта непременно встал бы вопрос о принятии и введении одной из монотеистических религий.

 

История не знает сослагательного наклонения, но чисто гипотетически, какие бы тут могли быть варианты?

 

Иудаизм? Исключено, потому что это была религия разгромленного врага.

 

Православие? Тоже, потому что это была религия врага и соперника, из под власти которого, в том числе духовной, цивилизационной нужно было вырвать южнославянские племена болгар и сербов.

 

Из монотеистических религий Святославу и его варварской дружине органично подошел бы Ислам именно своим воинственным, простым, практичным и незатейливым характером, так как к Христианству вообще он относился брезгливо, высказываясь о нем так: «Вера христианска юродство есть».

 

Но, если и исходить из того, что это могло быть Христианство, то скорее всего, Католицизм, потому что в отличие от Православия он не был инструментом в руках геополитического гегемона и соперника, а представлял собой своеобразную сеть во главе с духовным авторитетом – Папой.

 

То есть, Ислам или Католицизм могли быть оптимальными вариантами монотеистического выбора для амбициозного пра-цивилизационного проекта варяго-славянской сверхдержавы, причем, оптимально именно Ислам, потому что ее правитель в таком случае сам мог бы стать Халифом всех мусульман, что через какое-то время сделали османы, а не быть послушником Римского Папы.

Что касается православия, оно могло бы стать религией могущественной, амбициозной славянской державы лишь в одном случае – если бы ей удалось разгромить Византию и создать на ее руинах славяно-греческую империю и культуру, как это сделали германцы, создав Священную Римскую Империю германской нации на развалинах покоренного ими Рима. В этом случае славяне и русы пришли бы в Византию, сели бы в ее дворцы и библиотеки, присвоив себе не только ее материальные богатства, но и став полноценными носителями ее культурного наследия. Произойди это и Святослав стал бы славяно-русьским аналогом Оттона, положившего начало всей средневековой западной культуре, родившейся из сплава восходящего германского варварства с дряхлеющей античной культурой.

 

Однако эпическое наступление Святослава провалилось – Византия мобилизовала все свои силы, чтобы выбить руссов из Болгарии, а на обратном пути, после заключения мира с ней и возвращения домой Святослав был убит союзниками греков – печенегами, судя по всему, по инициативе Константинополя.

 

Мы должны очень серьезно оценить этот момент, понять его историческую значимость, ибо все последующие события в истории Руси, такие как выбор Православия, удельное разобщение и завоевание монголами, были именно следствиями этого поражения.

 

Для неоформившейся, но начинающей свое развитие страны, какой была Русь, тогда могло быть только две альтернативы – либо экспансия и превращение в один из полноценных культурных миров, которым тогда становилась Западная Европа, либо деградация, распад и превращение в колонию инокультурных и иноцивилизационных центров.

 

Проект Святослава означал первое, его поражение – второе.

 

После поражения и гибели Святослава, его сын Владимир, рожденный от рабыни неясного происхождения Малки (вполне возможно, что еврейки, ведь корень «Малк» очень часто встречается в еврейских фамилиях, а Любеч – место ее рождения, созвучно с местом происхождения любавических раввинов) устанавливает государственной религией Руси греческое Православие.

 

Отбросив всякие эмоции, с точки зрения реальной политики, зададим себе вопрос – чем это было? Бесспорно, это было следствием поражения Руси от Византии, принятием ее религии, то есть, ­­­­­установлением со стороны победителя духовного контроля, куратором которого становился греческий митрополит, назначаемый и посылаемый из Константинополя.

 

Поборники Православия обычно любят говорить о том, что именно оно объединило Русь. Но зададимся простым вопросом – с какой стати греческие иерархи, представители страны, только что с трудом остановившей опасного противника, должны были заниматься ее объединением и усилением? Сама подобная постановка вопроса – это просто абсурд, указывающий на то, что люди не могут пробиться в своих рассуждениях сквозь стену мифов и понять, что греческое Православие было инструментом контроля над разгромленной Русью со стороны Византии.

 

Этот сам собой разумеющийся вывод наглядно подтверждается сухими историческими фактами. Ведь вопреки мифам об объединении Руси Православием реальность заключается в том, что именно с Владимира начинается явственное разобщение Руси – это расставленные им по двенадцати городам сыновья сразу после смерти отца отказались посылать в Киев дань и начали междоусобную войну.

 

Собственно, это совершенно естественно, и не стоит этому ни удивляться, ни искать здесь какого-то злого умысла князя. Велосипедисты говорят, что если велосипед не едет, то он падает. Киевская Русь в тот период и была таким велосипедом – его движение было остановлено Византией, которая не дала ему набрать скорость, поэтому он остановился и упал.

 

Православная же церковь, представленная греческими колониальными кураторами, духовно обеспечивала этот процесс консервации, переходящей в застой и разложение.

Духовный колониализм греческой церкви

Мейендорф о византийском влиянии на Русь. «Римская политическая традиция». Православная Русь как духовный протекторат-саттелит Византии. Слабое распространение греческого и отсутствие доступа к культурно-цивилизационному достоянию Византии. Отсутствие национальных интеллектуальных кадров и греческое колониальное надсмотрщичество. Коммунистическая кадровая политика и ее сравнение с византийской. Lingua franca мировых цивилизаций (латынь и арабский), национальный язык и староболгарский фильтр. Наплевательство Византии на оккупированную монголами единоверную Русь. Отношения «русской церкви» с монголами: не предательство, но работа колониальной структуры в интересах своей метрополии. Противодействие Константинополя церковной самостоятельности Руси и славянизации ее церковного аппарата. Митрополит Илларион – русский мыслитель и «самосвят». Параллели между духовным колониализмом Византии в отношении Руси и Московской Патриархии в отношении современной Украины. Митрополит Климент и русский «кадыровец» Александр Невский: ставка на Сарай. Колониальная Русь в перекрестке интересов мировых держав: Орды, Византии, Венеции и Генуи.

В оценке тех или событий и явлений своей истории русское сознание часто склонно кидаться в крайности. Оно либо принимает на веру мифы, не пытаясь объективно рассмотреть их подоплеку, либо, разоблачая эти мифы, начинает скатываться в истерику и самую похабную конспирологию, нагнетающую такую атмосферу, в которой уже никакое адекватное рассмотрение вопроса не представляется возможным.

Размышляя о византийском мифе, последнего, как это присуще современным язычникам, мы делать не будем. Но не будем, конечно, и принимать на веру его постулаты, пропитавшие насквозь все русское, особенно т.н. национально-консервативное самосознание. Наша задача – всего лишь увидеть в новом свете (попросту включить его, пролить его) давно известные, а не какие-то жаренные и сомнительные факты, и проанализировать их в контексте понимания объективных событий и закономерностей исторического развития.

Для начала дадим слово такому апологету византийской идеи как православный историк Иоанн Мейендорф. Вот, что он пишет о решающем влиянии византийской культуры на формирующуюся культуру Руси:

«Когда христианство стало государственной религией Киевской Руси (988 г.), влияние Византии превратилось в главный фактор развития русской культуры. Размеры и характер этого влияния следует оценивать в свете трех элементов, которые определяли жизнь византийского общества: римской политической традиции, греческого литературного наследия и православной христианской веры».

Однако сам же Мейендорф оговаривается, и эту оговорку мы собираемся подробно рассмотреть, чтобы сделать из нее выводы, которых не замечает автор:

«Конечно, эти три важнейших компонента византийской культуры нельзя было просто «экспортировать». На русской почве они получали иной удельный вес и должны были соперничать с другими влияниями, определявшимися либо местными условиями, либо контактами с другими странами».

Вновь оговоримся о том, что чисто религиозную составляющую в данном случае мы выводим за скобки, фокусируясь лишь на структурных, культурообразующих факторах. Таковых, со слов Мейендорфа, оказывается два: римская политическая традиция и греческое литературное наследие.

На самом деле, достаточно забавно наблюдать, как православные историки, размышляя об облагодетельствованной Византией римской политической традицией, сразу волшебным образом переносятся из X в XVI век. То есть, шесть веков русской истории, как будто бы исчезают в бермудском треугольнике и о них стыдливо умалчивают, наверное, чтобы не портить складный миф.

Какую же такую римскую политическую традицию греческое Православие принесло в Киевскую Русь? Разгромив Святослава, византийцы как раз пресекли создание Русьской империи и опрокинули Русь в удельную раздробленность, где никакой имперскостью не пахло не только в восточном, классическом римском, но и в западном, римско-германском понимании, где император играл хотя бы функцию судьи и арбитра между князьями.

Это, в общем-то признает и сам Мейендорф:

«Такой политический феномен, как удельная система Киевской Руси, ярко контрастирует с византийской традицией и с устройством Болгарии, потому что и «протоболгарское», и византийское царства строились по образцу единой монархии. Между тем, на Руси, после относительно короткого исторического периода, когда власть была сосредоточена в руках великого князя Киевского Владимира (ум. в 1015 г.) и его второго сына Ярослава (1036-1054 гг.), византийская имперская традиция так и не стала активной политической идеологией. Если идея главенства константинопольского императора над всем христианским миром и была неотъемлемой частью русского мировоззрения и провозглашалась в церковных песнопениях и переводных греческих юридических сочинениях, то сама Русь была разделена Ярославом на уделы между его пятью сыновьями».

Или может быть элементом римской политической традиции для независимого государства считать назначение его духовного главы и окормителя из иностранной державы? Ответ очевиден и здесь.

Провизантийским историкам было бы честнее сказать, что Русь была вовлечена в восточноримское имперское пространство в качестве саттелита или протектората, тем самым приобщаясь к ней и ожидая звездного часа, когда первенство в Империи могло бы перейти к ней.

Однако и это будет неправдой – позже именно в таком качестве Русь окажется в составе имперского пространства Орды, но геополитически, государственно частью Византии она так и не стала, а была сдерживаемым с помощью цивилизационного контроля (soft-power) потенциальным конкурентом.

Еще более интересен вопрос с греческим литературным наследием, под которым следует понимать доступ к широкому философскому, культурному и цивилизационному наследию античности. Вот что в связи с этим пишет сам Мейендорф:

«Для Византии греческий язык был языком ее культуры, и славянские тексты неизменно называют ее страной «греков», но при этом империя не была национальным государством в современном смысле слова. Лица негреческого происхождения, если только они усваивали имперскую «систему» и идеологию, легко могли подниматься по ступеням государственной и церковной иерархии. «Если бы императоры не умели возвысить и привязать к себе одаренных армян, славян и других чужестранцев, Византийская империя, следующая чисто националистической греческой политике, потерпела бы крах намного раньше, чем в середине XV столетия, и не под ударами турок, а своих собственных подданных, особенно славян и армян».

Если византийцы умели поддерживать разумный культурный плюрализм в границах империи, то в рамках более широкого «содружества» они были просто вынуждены проявлять терпимость. Таким образом, традиции культурного плюрализма – по преимуществу римского происхождения – вновь послужили целям всемирной христианской миссии. В X веке, когда Русь приняла византийское христианство, на славянский язык уже были переведены многочисленные библейские, литургические, богословские и исторические тексты».

Эта хорошая мина при плохой игре в переводе с византийского на русский означает следующее. Языком, дававшим доступ к римско-эллинской культуре и цивилизации, был греческий. Об этом сам Мейендорф пишет следующее: «Было ли знание греческого языка широко распространено на Руси? Вряд ли».

То есть, русские доступа к античной философской традиции не получили, а вместо этого получили перевод маленькой толики византийского наследия (все переводить не только не хотели, но и было объективно невозможно), причем, не на русский язык, а на ставший заменой созданию национального языка староболгарский, который у нас почему-то рассматривается как «древнерусский» под нейтральным названием «церковно-славянского».

Сам же Мейендорф признает, что правовая система Византии до Руси не дошла и та сохраняла и развивала варварскую правовую традицию (общую для североевропейских народов). Зато им описывается впечатляющая картина массового вторжения греческих колониальных управляющих:

«Немало греков перебиралось на Русь и занимало там заметное положение. Особенно это касается церкви: из двадцати трех митрополитов, которые упоминаются в летописях домонгольской эпохи, семнадцать были греками и только два – русскими (национальность четверых неизвестна). Хотя большинство епископов избиралось из среды местного духовенства, некоторые были, несомненно, греками.

Конечно, вслед за церковными иерархами и чиновниками на Русь потянулись греческие дипломаты, купцы, ремесленники и иконописцы».

То, что большинством местного населения этот контингент воспринимался как фактически оккупационный, опять же косвенно признает сам Мейендорф: «Греки, жившие в России, не пользовались особой популярностью у населения. Летописи часто упрекают их в лукавстве, но в целом признают за ними «мудрость» и «хитрость» – признаки более развитой культурно цивилизации».

Итак, что мы имеем в сухом остатке? Доступа к «более развитой культурно цивилизации» Русь не получает, а получает вместо этого на своей земле иностранных духовных кураторов, являющихся проводниками интересов и влияния своего государства.

Оправдать это новизной и неотесанностью русьских в Православии нельзя никак. Скажем, коммунисты в аналогичных случаях, насаждая свою религию в новых странах, разворачивали программу подготовки национальных коммунистических кадров, которые обучались в метрополии и возвращались на родину, чтобы руководить новообращенными странами самим.

Византийцы не только не собирались готовить русских духовно-лидирующих кадров для Руси, но и всячески препятствовали представителям таковых, когда те пробивались сами и пытались взять управление Православной церковью на Руси в русьские руки. Константинополь насмерть стоял против русского митрополита на Руси, что мы еще отдельно обсудим чуть позже.

Интересно, что этот момент византийско-русских отношений русскими церковными историками стыдливо обходится стороной, зато переводной характер греческой литературы и традиции на Руси выставляется как преимущество. Вот, мол, мы сохранили свою национальную духовную самобытность, правда, с греческими кураторами во главе, но все равно. Только вот зачем, чтобы сохранять национальную духовную самобытность в таком случае требовалось принимать греческую традицию – это остается вопросом.

Например, Католическая церковь изначально распространяла в новых землях свою традицию на ее оригинальном языке – латыни, поэтому новообращенные католические церковные кадры автоматически получали доступ к латиноязычной литературе и как следствие становились частью единого культурного пространства Западной Европы. Исламская цивилизация, приходя в новые земли, через автоматическое приобщение ищущих знания новых мусульман к арабскому языку в сжатые сроки рождала среди них великих исламских ученых, являющихся гордостью не только своих народов, но и всей Исламской уммы.

На Руси же произошла консервация национальной обособленности, которой предварительно не дали развиться в динамичную имперскую культуру, под контролем иностранных надсмотрщиков, которые зорко смотрели за тем, чтобы туземцы не поднимались слишком высоко, чтобы, не дай Бог, не перетянуть на себя одеяло.

Столкнувшись с превосходящей ее варварской силой монголов, такая, ослабленная раздробленностью и культурно неразвитая Русь, естественно, оказалась абсолютно беспомощной. Кстати, «материнская» Византия почему-то не спешила спасать свое духовное «чадо» (точнее было бы назвать их мачехой и падчерицей) от иноверного нашествия.

Конечно, можно сказать, что она сама в этот момент переживала не лучшие времена – Константинополь был захвачен крестоносцами на двадцать лет раньше, чем Чингисхан обрушился на Русь.

Это так. Однако и потом, оправившись от удара, Византия продолжает свою политику, наплевав на захваченную Русь, заключив союз с монголами, чтобы использовать их для сдерживания экспансии тюрок-сельджуков.

Тут мы вплотную подходим к очень интересному моменту. Апологеты Православия любят говорить о решающей роли освобождения Руси от ордынского господства. В чем проявилась эта решающая роль, кроме того, что русские воины сражались под хоругвями, а Сергий Радонежский благословлял Пересвета и Осляблю на бой, непонятно.

При этом умалчивается о том, что Церковь под властью монголов занимала привилегированное положение и не только чувствовала себя прекрасно сама (естественно, мы говорим о периоде утвердившейся власти, а не нашествия с разорением и не карательных операций метрополии), но и удерживала русских от выступления против нового владычества, пока оно уже не произошло само собой и русские не отпали от ослабевшей Орды, заслугу чего она задним числом приписала себе (кстати, какое место занимал Сергий Радонежский в официальной церковной иерархии?).

Одни видят в этом предательство, тогда как другие – высшую мудрость, проявление долгосрочной политики накопления сил и т.п. На мой взгляд, оба подхода неверны в корне.

Почему? Да, потому, что невозможно говорить ни о каком предательстве русских или заботе об освобождении русских со стороны греческой церкви. Ибо в политическом и геополитическом отношении это была именно греческая, византийская церковь, и давно уже надо признать этот очевидный факт, чтобы не строить ни одних, ни других иллюзий.

С самого начала, осознанно и принципиально Константинополь ставил на митрополию Руси только византийцев, пресекая всякие попытки русских самим руководить своей епархией, фактически, иметь национальную церковь.

Занимательно то, что православные русские историки не упускают случая, чтобы щегольнуть первым русским митрополитом Илларионом, фигура которого, по идее, призвана обосновать «русскость» Православной церкви на Руси. Однако при этом стыдливо умалчивается о том, что Илларион, действительно выдающийся национальный мыслитель Руси, в церковной терминологии был фактически таким же «самосвятом», то есть, не признанным канонической церковью лицом, каким в наши дни выступает глава УПЦ КП Филарет Денисенко.

Кстати, параллель тут, на мой взгляд, неслучайна, и отображает империалистический характер т.н. «русской церкви», скалькированный с ее духовного византийского прототипа. Ведь если бы церковные иерархи Москвы рассуждали о единстве и распространении Православия, они давно бы помогли своим украинским братьям объединиться и создать сильную сестринскую церковь, однако, они больше озабочены сохранением постсоветского империума, поэтому, фактически провоцируют в украинском православии раскол, чтобы не дать этому произойти.

Такой же точно была и политика Константинополя по отношению к Руси. Иллариона, действительно, национального духовного пастыря, там никто не признал, а после женитьбы киевского князя Ярослава «Мудрого» на греческой принцессе и рождения сына – греческого полукровки Всеволода, в угоду Византии сместили и сослали в монастырь.

Вот такое вот завершение истории с «первым русским митрополитом». Но и второй русский митрополит – Климент был таким же «самосвятом», избранным местными епископами без согласия Константинополя. И тут повторяется та же история – после смерти своего покровителя князя Изяслава, его вынуждают оставить митрополичью кафедру, уступив ее законному греку Феодору.

Интересна фигура следующего русского митрополита – Кирилла III. Опять же, он был избран местными епископами без согласия Константинополя, то ли пользуясь тем, а то ли просто из-за того, что тому, разгромленному крестоносцами, было просто не до русского захолустья. И, кстати, Кирилл становится реальным русским церковным лидером исключительно благодаря поддержке Орды, на путь сотрудничества с которой встает первый русский «кадыровец» Александр Невский. Сарай с его гибкостью в вероисповедальных и культурных вопросах в отличие от Византии вполне устраивал русский пастырь, признающий его имперскую власть в обмен на самостоятельность в духовных вопросах и местной жизни.

Однако такая русская вольница длилась недолго. Как только Византия приходит в себя от учиненного крестоносцами разгрома, она тут же возвращается к активной внешней политике. Русь не особо была интересна Константинополю в его-то положении, но была интересна и стратегически важна Орда, в качестве гибкого инструмента влияния на которую можно было использовать свою церковную епархию в этой глухой провинции.

Поэтому греки снова зачастили в русские земли, куда они посылались главным образом в дипломатических целях – как медиаторы между Византией и Ордой. Орде они помогали удерживать в повиновении Русь, при этом давая возможность участвовать в ее внутренней политике, Византия же таким образом рассчитывала с помощью монголов остановить набирающих силу турок. Со временем к этой большой игре прибавляются интересы Генуи и Венеции – двух морских банкирских республих, которые выступают своего рода агентами и форпостами, начавшей формироваться западной капиталистической цивилизации. В свою очередь последние сами пытаются влиять как на Византию, так и на Орду – две континентальные автаркии, причем, не только с помощью дипломатии и лоббизма, но и когда надо, вполне себе военной силой, учитывая то, что их колонии появляются ни где нибудь, а в Крыму (!).

Вот в этом перекрестке интересов сильных мира сего и оказывается удельно раздробленная, провинциальная Русь, подчиненная Орде в геополитическом, а Византии в церковном отношениях.

Византизм как химера

«Кадыровы» и «Басаевы» в оккупированной Руси. «Кадыровский» путь становления Московии. Возвышение Руси и упадок Византии: потребность греческих космополитов в новой базе своего проекта. София Палеолог как династический и геополитический рейдер. Взаимоотношения русской элиты с Ордой и их разрушение Софией. Византизм как внешний вирус, занесенный в московскую геополитическую программу. Иван Грозный – внук и продолжатель дела Софии Палеолог, создание России на антиавтохтонистских принципах. Антиисламская политика России в сравнении с религиозной веротерпимостью Орды. Россия: не «многонациональное» и не «национальное» государство. Византизм против евразийской и европейской ориентаций. Византизм как химера и цивилизационный вирус.

Мастерству греческих «смотрящих» надо отдать должное. С одной стороны, они добросовестно защищали стратегические интересы своей родины Византии в русских землях. С другой стороны, умудрились в целом не только не настроить против себя русских туземцев, но и выступать в качестве их просителей и заступников перед Ордой, а для крепнущей русской знати стать своего рода каналом участия в мировой политике.

 

Этот момент надо правильно понимать. Конечно, никакой фрондой со стороны русских князей сами их византийски внешнеполитические контакты не были, равно, как и со стороны Византии они не были подстрекательством русских к отделению от Орды. Для лучшего восприятия все это можно сравнить с вполне официальными контактами руководителей мусульманских регионов РФ со странами Исламского мира, в том числе, такими как Турция или Саудовская Аравия.

Естественно, в целом они осуществляются с санкции Кремля и идут на пользу России, а если это не так – быстро пресекаются. Для руководителей же мусульманских регионов они являются не фрондой, но инструментом решения элитных, а иногда, сугубо практических региональных задач, таких как развитие торговых связей, привлечение инвестиций, специалистов и т.д.

 

Для того же Рамзана Кадырова его поддержка в Исламском мире имеет важное значение с точки зрения легитимизации в глазах мусульманского населения Чечни, что объективно на руку Кремлю, которому он помогает бороться с местными повстанцами. Но мало, кто сомневается в том, что ослабни или разрушься завтра Российская Федерация, и все это может быть интерпретировано совершенно иначе – как дальновидную стратегическую политику накопления сил и выхода из под контроля Москвы. Да, и руководители таких стран как Саудовская Аравия, наверняка станут говорить, что все это время поддерживали угнетенный и борющийся за освобождение мусульманский народ Чечни, опуская то, что это не мешало им иметь самые теплые отношения с Путиным и Медведевым.  

При этом и Кремль, и Кадыров, и руководство Саудовской Аравии так или иначе находятся по одну сторону, а непримиримые борцы за независимость, такие как Шамиль Басаев или Докку Умаров по другую. Свои «Шамили Басаевы» были и в оккупированной Ордой Руси, но они успешно и беспощадно уничтожались русскими «Кадыровыми» (князьями, имевшими ярлык от Сарая) при одобрении «духовенством» православной «Саудовской Аравии» (Византии).

 

Поэтому путь освобождения, а точнее, отпадения Руси от Золотой Орды – это не путь национально-освободительной войны Басаева и Умарова, а кадыровский путь перетягивания на себя ресурсов Центра и планомерного усиления своего улуса. Пока Орда была достаточно сильна, такое положение дел устраивало и русских князей, и Византию с ее церковью, ну, а буйные головы среди русских раз разом истреблялись самими же русскими «кадыровцами».

 

В принципе, «благодаря» Византии, выбившей русских из геополитической игры и после длительного усмирения остатков гордыни Ордой, возникло целое поколение русских князей с реалистическим мышлением. Земли русские монголы больше не разоряли, баскаков отозвали, веру, обычаи и язык не трогали – плати налоги в «федеральный центр» и живи себе спокойно. Так в общем-то и жили, благо, свободы у русских княжеств было на порядок больше, чем у какого-нибудь Татарстана в России, пока «федеральный центр» не стал слабеть, провоцируя этим элиты усиливающихся регионов на рост амбиций. Картина совершенно знакомая. 

 

Но в упадок приходила не только Орда, но и Византия. Поэтому думать о будущем приходилось не только русским князьям, но и самим византийцам – не греческим патриотам, намеревавшимся биться до конца, а тем космополитам, что были связаны с перспективной, набирающей силой Московией.

Вот тут-то и понадобилось из греков превратиться в русских, подобно тому, как русские офицеры Скоропадский, Маннергейм и Унгерн превратились в правителей независимых Украины, Финляндии и Монголии соответственно.

Здесь мы сталкиваемся с такой ключевой фигурой как София Палеолог, которая и обеспечила переброску части активов и брендов банкротящегося ЗАО «Византия» в аффилированное ОАО «Московия», контрольный пакет акций которого по этому случаю подвергся рейдерскому захвату.

София Палеолог – личность, действительно, выдающаяся. Это не просто племянница последнего императора Византии из свергнутой императорской династии Палеологов, которая в силу этого просто не могла не быть реваншисткой. Кроме того, с детства она укрывалась и жила в могущественной, влиятельнейшей Венеции, которая, кстати, не будем забывать, наряду с Гэнуей была важнейшим участником большой игры на стыке византийской и ордынской сфер влияния. Но что ожидало Софию в Венеции кроме золотой клетки – сытой, но абсолютно бессмысленной жизни?

И в этот момент ей подворачивается такая блестящая, перспективная партия как московский князь Иван III, благо, что перед этим кипрский король Жак II отказался от официального предложения Венеции жениться на Софии. Тут уже вполне подойдет и северный варвар Иван, самолюбию которого в отличие от кипрского короля перспектива женитьбы на низвергнутой Палеолог очень даже льстила. Ну, это сродни тому, как какому-нибудь Ротшильду жениться на представительнице пусть и захиревшей, но королевской династии – деньги или могущество в обмен на знатность и имя – вполне классическая формула политического брака.

Здесь нам остается только гадать о том, какую роль в устройстве этого брака сыграли Венеция или Рим (не будем забывать, что Софья с семьей долгое время жила при дворе Папы, а ее отец и вовсе принял Католицизм) и действительно ли после своего воцарения на русском престоле София их «кинула», как Екатерина Вторая «кинула» своего покровителя Фридриха Второго. Ведь в данном случае речь будет идти всего лишь о том, какой именно из иностранных проектов взял под себя формирующуюся Московию – венецианский, римско-католический или византийский.

Очевидно, что это был именно последний проект в его космополитической, династическо-реваншистской ипостаси. Рейдерский захват политической элиты молодой Московии с его стороны выразился сперва в ссылке в Тверь, а потом и внезапной смерти наследника и сына Ивана III от первой, русской жены, чему предшествовал его открытый конфликт с мачехой и настраивание ею отца против него.

Православная историография замалчивает этот факт, больше того, всячески создает и разукрашивает миф, согласно которому София Палеолог была мудрой русской княжной. На картинах она изображается с нарочито русской внешностью и в русских одеждах, подобно тому, как одно время всячески пытались русифицировать образ Ленина, изымая из его портретов и статуй неудобные нерусские черты.

Конечно, что она была гречанкой по происхождению, никто и не скрывает, но какая разница, мол, заурядный межнациональный брак – дело-то для высших династий обычное. Все равно ведь в таких ситуациях сыновья наследуют отцу и продолжают его род, так что, это де было всего лишь притоком свежей крови в молодую московскую династию.

Разумеется, это лукавство. София Палеолог, племянница императора, воспитанная в императорской семье крупнейшей когда-то мировой, культурной державы, выросшая в такой же мировой державе Венеции и приехавшая в захолустную Московию в возрасте семнадцати лет (по тем временам уже весьма зрелом), просто не могла быть русской. И если еще можно поверить в искреннее обрусение Екатерины II, которая приехав в Петербург из в общем-то прозябающей Германии, была очарована имперской мощью России, то поверить в то, что провинциальная Московия могла пленить ту, кто ходила по венецианским набережным, просто невозможно.

Наверное, не стоит вторгаться в сугубо личную сферу и задаваться вопросом, любила София Ивана или нет, в конце концов, для объективных культурных и политических процессов это не имеет никакого значения. А с точки зрения последних варвар Иван для Софии мог быть только биологическим отцом ее детей, воспитать которых она должна была по-своему, вкладывая в них свою культурную основу, свой проект.

Так и происходит второй по счету перехват культурно-цивилизационного контроля над Русским государством со стороны византийского проекта, уже с той разницей, что после крушения его цитадели в Русь действительно переносится его центр.

 

Но, ведь Русь никогда не была Византией, несмотря на поверхностное влияние последней на формирование ее культуры и полутысячелетнюю, явно колониальную опеку с ее стороны. И русские князья становились мощным центром силы не в Византийской, а в Ордынской ойкумене, и не благодаря Константинополю, а по вполне объективным причинам – упадку Сарая, с одной стороны, и накоплению сил и средств Московского улуса, с другой стороны.

Собственно, русские князья, русские бояре на тот момент не стремились к вооруженному свержению достаточно незримого монгольского владычества, не потому, что были такими «национал-предателями», но потому, что Русь итак успешно решала свои национальные задачи, перетягивая на себя центр тяжести кризисного имперского пространства. Тот же Татищев пишет о том, что именно София пошла против всех русских бояр и своими истериками настроила мужа вступить в вооруженный конфликт с ханом Ахматом в ответ на его требование о выплате дани, тогда как русская знать не видела в этом особых проблем.

 

И дело не в том, что задача завоевания полной независимости объективно не стояла, она стояла, и все и к этому шло просто в силу объективного упадка «федерального центра» и усиления московского улуса. А в том дело, что в геополитическое образование, сформировавшееся и укрепляющееся в рамках уже евразийского геополитического пространства, была введена программа явно внешнего, иноцивилизационного происхождения. Это был код цивилизации, которую никогда не интересовало благо самой Руси и ее народа, которая на протяжении трех веков использовала их как предмет торга в отношениях Константинополя и Орды.

Однако когда Русь, собранная московскими князьями, становится на ноги, во главе ее оказываются правители, воспитанные византийским рейдером Софией и с молоком матери впитавшие от нее реваншистскую, византийскую же идею Третьего Рима (суть ее была ясна и тогда, неважно, что полумифический монах Филофей сформулировал ее лишь в XVI веке).

Было ли это принципиально? Да, это было принципиально. Потому, что падение власти Орды над Москвой и ее превращение в нового регионального гегемона должны были произойти, однако, реорганизация ордынского наследия на естественных принципах теоретически могла произойти по-другому. Ведь Орду, в политическое пространство которой были интегрированы русские князья, отличала религиозная и культурная терпимость – подчиняя себе народы и земли, ханы никогда не пытались поломать их суть и причесать под одну гребенку.

Внук Софии Иван Грозный был взращен именно на византийской закваске. Показательно, что если византийская реваншистка София начала ломать русскую знать, стоявшую на пути ее амбициозной политики, то ее внук успешно продолжил это дело, избавившись от опеки над собой со стороны русской аристократии. Теперь ему, потомку Мамая по матери и Палеологов по отцу, ничего не мешало наводить свои порядки не только в русских, но и в других постордынских землях.

В обычные междоусобные конфликты и отношения Москвы с ее татарскими соседями (напомним, что татары не только не были монголами, но в свое время были так же ими подчинены, как и Русь) он привносит реваншистские, эсхатологические мотивы отмщения мусульманам за захват турками Константинополя. Как следствие со времен Ивана Грозного и аж до Екатерины II, то есть уже до петровской культуры, на завоеванных Россией землях Ислам и его носители подвергаются такому геноциду, которого никогда не было с Православием в Орде.

 

Мусульмане сотнями тысяч уничтожаются, насильственно крестятся, сгоняются со своих земель, которые заселяются христианскими колонистами. С момента возникновения Российского государства и в самом его генезисе Ислам как религия объявляется вне закона, а его последователи обрекаются либо на уничтожение, либо на унижение.

Таким образом, огромная часть населения пресловутого «российского многонационального государства» изначально отчуждается от него. Однако это не значит, что в основу политики этого государства закладываются интересы русских – деспотию внука Софии Ивана IV, вырезавшего и выселившего население Псковской и Новгородской республик, вряд ли можно считать таковой, да и не стали бы русские люди бежать за волей в Дон или Сибирь, если бы им вольготно жилось в «русском национальном государстве».

Нет, не было это государство «национальным», как оно не было и «многонациональным». При том, что византийской химерой оно науськивалось на выполнение имперской миссии, необходимых для организации различных народов и культур качеств, каковые были у Орды или у той же Византии, у незрелой варварской страны тогда не было. Осмысленная именно имперская политика начинает появляться только в зрелую фазу петровского-павловской культуры, но и тогда она продолжает отравляться византийским вирусом, словно неизлечимый, скрытный, но постоянно напоминающий о себе герпес, дающий о себе знать каждый раз.

Казалось бы, вот уже немка Екатерина, воспитанная и привезенная в Россию из «европ», а и та, одной рукой давая послабления российским мусульманам, другой начинает инициировать «греческие проекты» — те самые, что должны привести к «освобождению Константинополя». Ну, естественно, что официальной причиной таковых становятся письма к «августейшей» от греческой диаспоры – той самой, что вместо русских крепостных крестьян дают заселять свежезавоеванные земли Новороссии и Крыма, но которая при этом не забывает и о своей родине, стимулируя императрицу освободить ее от «турецких угнетателей» (об этом чуть позже, даст Бог).

Важно отметить, что эта политическая лихорадка настраивала против России не только Османский халифат, но и отдаляла ее от Запада, курс на вхождение в который был задан Петром I. Эта политика была вдвойне абсурдной, учитывая то, что официальная Российская церковь с Петра была приведена фактически в протестантский вид, став государственной церковью светской германо-русской, североевропейской империи. В этой стране Православие либо ушло на уровень бытовой культуры крепостного народа, либо в своих раскольнических формах было оппозицией системе со стороны свободных русских староверов.

 

Поэтому, конечно, в самих греческих проектах, в самом зуде по Константинополю ничего православного кроме внешней церковно-имперской оболочки не было. Получается, что над светской, вестернизированной элитой была надстроена абсолютно неадекватная ее сущности византийская идеологическая надстройка, толкавшая ее на путь, противоположный тому, по которому шли развитые страны Запада, то есть, эгоистического национализма. Результатом этого и стал проигрыш русского националиста-западника Столыпина, выступавшего за сосредоточение русских в национальном государстве, панславистским византийским ястребам, провоцировавшим Россию на войну за Царьград, Босфор и Дарданеллы, то есть, подписавшим ей смертный приговор.    

Как же назвать причудливую византийскую идеологию российского государства?

Огромная часть тюрко-мусульманского населения в нем просто выводится за его рамки. Сами русские как народ отчуждены от него чуть в меньшей степени, с той разницей, что рассматриваются им как свои преторианцы, должные нести издержки его существования. В наибольшей степени преимуществами этой идеологии пользуются ее природные бенефициары – греки и прочие поствизантийские инородцы, как пиявки присосавшиеся к имперской машине. При этом, начиная фактически с Петра, венчает всю эту конструкцию элита германского происхождения, первый век жестко отчужденная от самой русской культуры, а второй – пытающаяся осуществить свою русификацию через ренессанс той же византийской идеи.

 

Ну, разумеется, это химера, причем, химера очень своеобразная и причудливая. Подчеркнем при этом, что речь идет именно о византизме как своеобразном цивилизационном вирусе, а не о Православии как религии. Последняя кроме официальной византийской версии имела и русскую, народную ипостась, оппозиционную казенной церкви, и породившую из себя множество направлений и сект.

Именно это русское православие оформилось в «староверие» после того как мордвин Никон решил переделать русские богослужебные каноны на новогреческий лад под диктовку украинских реформаторов. И в этой среде в ходу был не византийский имперский миф Третьего Рима, но северорусский миф Беловодья и Града Китежа – сокровенного пространства, в котором возможны свобода и спасение души. Поэтому и шли за такой мечтой русские христиане от православных до молокан хоть в Тайгу, хоть на Кавказ, хоть в Австрию, хоть в Турцию, в то время как «родное» государство – «оплот мирового Православия» зазывало на их место греков, сербов и армян.

3) Евразийский миф

Россия как антиевразийский феномен

Греко-русская и германо-русская культуры: их реальность и верхушечный характер. Несостоятельность панславизма: почему не возникла славянская цивилизация. Евразийство: нетождественность этнографии и культурологии. Три постулата евразийской исориософии. Этнополитические реалии позднеордынского пространства и их разрушение византистским реваншизмом. Колониально-геноцидная политика Московской Руси против народов Евразии и миф о «межэтническом симбиозе». Ненациональность Палеолог-Грозненской династии и национализированная династия Романовых как продукт революции 1612 года. 1613-1682 гг. – золотой период русской этнократии. Феномен Петра I и конспирологический интеллектуальный костыль. Федор Алексеевич и Алексей Михайлович как инспираторы петровской вестернизации. Появление термина «россияне» и его политический смысл. Михаил Федорович – единственный русский национальный царь.

Прежде чем перейти к рассмотрению следующего русского культурологического и исторического мифа – т.н. «евразийского», необходимо сделать одно принципиальное замечание касательно написанного выше о византизме.

Изначально при обсуждении этого феномена русской истории нами не ставилось цели доказать отсутствие серьезного влияния византизма на русскую культуру. Разговор начинался с того, что в связи с крахом исторически последней, вестернизированной германо-русской культуры возникли представления о ее неорганичности по отношению к истинной, «органичной русской культуре».

 

В одной из верcий в качестве таковой рассматривалась и рассматривается православная или византистско-русская культура, в связи с чем мы и хотели выяснить – можно ли рассматривать ее как аутентичную русскую культуру, искусственной надстройкой над которой была петровско-павловская, германо-русская «аберрация»?

Наше исследование этого вопроса дало отрицательный ответ на него. Это не значит, что нельзя говорить о наличии греко-русской культуры – это значит, что таковая не может считаться более органичной, чем германо-русская культура, которая пришла ей на смену после реформации Петра. Абсурдно отрицать значительный вклад византизма в формирование культурного облика крещенной Руси, однако, не менее абсурдно отрицать такой же вклад германизма в формирование культурного облика России послепетровской.

 

В обоих случаях, однако, схожим является верхушечный, достаточно поверхностный характер данных культурных форм, которые не только не росли из русской почвы, но и не сумели, не успели по тем или иным причинам пустить в нее глубокие корни. По этой причине они так и не стали национальными в том смысле, в котором о нации говорились ранее как о национализированной культуре или культуре этнически консолидированных и солидарных верхов и низов.

Особо необходимо указать на нелепый характер наиболее пафосной и неадекватной версии такого византийского органического мифа – славянофильской, поднимающей на щит идею «православно-славянской цивилизации» (Данилевский наиболее известный ее идеолог). Однозначно надо заявить, что никакой славянской цивилизации не существует, и шанс на формирование таковой, по-видимому, был упущен именно после разгрома князя Святослава Византией.

Появление на свет германской высокой культуры, также известной как римско-германская или «романо-германская» стало результатом эпохальной победы германских варваров над Римом и создания на его обломках Священной Римской империи германской нации. Славяне тоже могли взять свой Рим – Константинополь, опередив в этом отношении турок. В таком случае на обломках Византии могла бы возникнуть восточная Священная Римская империя славянской нации, где славянам в качестве трофея досталось бы наследие византийской культуры, а греческий стал бы ученым, классическим языком славян, как латынь стала трофеем и ученым языком германцев. Однако вместо этого Византии удалось не только отстоять себя от варваров, но и на полтысячелетия взять под свой контроль культурное развитие Руси, законсервировав его второсортный, рецепирующий, а не генерирующий культурные продукты характер.

Славяне не сумели объединиться в единой культуро-империи и были разделены между  тремя посторонними высокими культурами: византийской, западной и османской. Вот почему – в этом прав Леонтьев – славяне не создали собственной высокой культуры, то, чем они владеют в этом смысле, есть заимствованное от привнесенных культур, само же славянство представляет собой протоплазменно-этнографический фактор, так и не развившийся в самостоятельную высокую культуру.

 

Впрочем, «славянский вопрос» вплотную подводит нас ко второму мифу русской историографии, в котором славянский фактор, пусть и по-другому, но фигурирует в качестве одного из ведущих для органичной культуры русских. Речь идет о евразийстве, которое чаще всего ассоциируется именно с идеей «славяно-тюркского симбиоза» в пику враждебному «романо-германскому Западу». 

Однако евразийство не надо упрощать – это серьезная мифология, поэтому сводя ее до этнографической проблематики славяно-тюркских или славяно-угрофино-тюркских контактов, мы просто рискуем упустить из вида ее основное историософское значение. Ведь контакты были, это факт, другой вопрос, какое отношение это имеет к проблеме высокой культуры, культурного формирования и культурно-цивилизационного гештальта того или иного пространства или типа.

 

Если рассматривать данный вопрос в такой плоскости, то в основании евразийской концепции лежат три основных тезиса.

Первый – что самобытная русская культура допетровской Руси имеет в своем основании межэтнический симбиоз народов, оказавшихся вовлеченными в пространство Орды, главным образом, восточных славян и северных тюрков. Второй – что она была культурой и государством православных русских, то есть русских в первую очередь, в отличие от последующей эпохи безродно-космополитического немецкого и еврейского засилия. Третий – что эта особая евразийская культура представляет собой самостоятельную цивилизацию, не только резко отграниченную от Запада, но и противостоящую ему.

Рассмотрим их по порядку.

Собственно пропагандистски-мифотворческий характер деклараций о гармоничных межэтнических отношениях, некоем евразийском братстве народов в «настоящей», то есть Московской Руси, настолько очевиден, что обсуждать их всерьез как-то даже неприлично.

 

Какие-то пусть и непростые, пусть конфликтные, но все же взаимоприемлемые соседские отношения между русскими и северными тюрками действительно могли сформироваться в том случае, если бы реорганизация ордынского пространства произошла имманентно, то есть, либо через перенос центра силы в новую столицу, либо, что более вероятно, через превращение центра в чисто символический со своеобразной «конфедерализацией» пространства.

Веские основания позволяют нам полагать – и в этом правота евразийцев – что русская политическая элита, сформированная уже в ордынскую эпоху, и была настроена примерно в этом ключе. То есть, у русских князей в этом чрезвычайно гетерогенном пространстве, по своей сложности вполне сопоставимом со Священной Римской империей, были непростые отношения со своими восточными соседями булгарами, но по своему характеру они не сильно отличались от отношений с литовцами, да, по большому счету и между собой. Ведь в конкуренции различных региональных центров силы угасающей Орды, стремительно возникающих и исчезающих, сплошь и рядом возникали межнациональные коалиции одних против таких же межнациональных коалиций других.

Этот действительно евразийский, ордынско-федералистский номос был разрушен третьеримской политикой Палеолог-Грозного, которая была ничем иным как следствием иноцивилизационного вируса, занесенного в один из основных геополитических центров данного пространства. И с тех пор, будучи захваченной выразителями чуждых интересов и устремлений, Московия, Русь превращается из части Евразии-пост-Орды в форпост внешней цивилизации, проводящей в ней геноцидно-колонизаторскую политику.

Именно так, а конечно не как мифическое братство народов можно рассматривать национальную политику московско-имперского государства, не просто геополитически разгромившего большинство пост-ордынских государств Северной Евразии (Казанское, Астраханское и Сибирское ханства) – что само по себе могло укладываться в сценарий реорганизации данного пространства – но подвергшего их народы целенаправленной политике геноцида и ассимиляции.

Тот факт, что немало ассимилированных, крещенных и обрусевших представителей этих народов были кооптированы в русскую элиту, ни на йоту не опровергает этого. Если это можно считать «межэтническим симбиозом», то тогда продуктом германо-славянского «межэтнического симбиоза» можно считать и современную мононациональную Германию, ведь половина ее территорий представляет собой бывшие земли германизированных славян, кровь которых также в значительной степени пополнила генофонд завоевателей.

 

Собственно, вполне возможно, что результат политики Московского государства и должен был стать аналогичным, просто не хватило времени, учитывая в общем сопоставимый этнодемографический потенциал русских и северных тюрок на момент ее начала. Поэтому, если по описанию Ивана Ильина, германцы уничтожали элиты славянских племен, а простой народ ассимилировали, то московиты поступали противоположным образом – элиты крестили и ассимилировали, а простой народ частично уничтожали, а частично сгоняли со своих земель и вытесняли в резервации, как индейцев в США.

Хорош межэтнический симбиоз, ничего не скажешь! 

Вопрос о «русскости» этой культуры и государства не менее интересен. Если речь идет о населении метрополии московской империи, то да, конечно, оно было куда более монолитно русским, чем в последующие времена, невзирая на те или иные белые пятна этногенеза. Но значит ли это, что верхний этаж и сам каркас культуры были национально-русскими?

Правящая семья Московской империи  сформировалась в результате рейдерского захвата контроля над ней и оттеснения собственного русского клана византийской реваншисткой Палеолог. Ее сын Василий III уже вел соответствующую политику, а апофеоза она достигла, конечно, при Иване Грозном. Сам Иван Грозный, потомок Палеологов и Мамая, русским себя не считал, больше того, будучи о них крайне невысокого мнения – мемуары жившего в XVI веке англичанина Дж.Флетчера фиксируют его высказывание: «русские мои все воры».

Дозачистив старую русскую родовую аристократию, в своем правлении он сделал ставку на безродную нерусь, крещенных инородцев, ставших рьяными комиссарами его опричнины. Он же подверг геноциду не только народы пост-Ордынских государств, но и этнически русский Новгород, уничтожив и выселив вглубь России его вольное коренное население.

Итогом правления этой династии стала Смута, выход из которой произошел через действительно национально-освободительное движение и патриотическую консолидацию русских верхов и низов. В этом смысле, когда мы говорим о Московии, мы должны, конечно, четко разделять два периода – Палеолог-Грозненский и дальше через междувременье Смуты – собственно Романовский, охватывающий время с 1613 по 1682 год.

Именно последнему со стороны многих национально настроенных русских мыслителей было посвящено немало лестных слов. Так,Иван Солоневич увидел в нем идеал «народной монархии», а Михаил Меньшиков, в целом критично настроенный к безродной российской государственности, считал, что именно в этот период Россия была русским национальным государством.

Действительно, для русских как для этноса, с точки зрения перспектив становления как нации этот период был одним из самых благополучных за всю историю. И с оценками Меньшикова и его единомышленников в этом вопросе можно было бы согласиться, если бы не одно но. И но это – кратковременный, можно предположить, что исключительный и вынужденный, несистемный характер этого периода для самого хода развития российской государственности.

Ведь этот период охватывает правление только трех царей: Михаила Федоровича, Алексея Михайловича и Федора Алексеевича, причем, уже последнее можно поставить под большой, жирный знак вопроса. И, действительно, получив власть из рук народа, они были готовы и вынуждены считаться и с его сословиями в лице Земского Собора, и с его знатью в лице Боярской Думы. Что касается внешней и межнациональной политики, то ожидать какого-то ее концептуального переосмысления в тот период было бы наивно, учитывая, что у только воцарившейся династии голова была занята совсем другими проблемами, а эти вопросы приходилось решать по инерции, на отработанном автоматизме.

Однако же во всем в этом для сторонников золотого века правления Романовых остается один принципиальный вопрос – откуда внутри нее взялся человек, который и разметал в клочья всю эту идиллию, то есть Петр I? И здесь в очередной раз мы сталкиваемся с ситуацией, когда будучи неспособным дать честный, но нелицеприятный ответ на принципиальный вопрос, русское самосознание прибегает к помощи интеллектуального протеза, в роли которого выступает теория демонизации и заговора. Так было с крахом Монархии и Империи в 17 году, так было после распада СССР, так же объясняются и причины разрушения самобытной Московии западником Петром – от масонского заговора до воплощения Антихриста.

Меж тем, Петр, конечно, не упал с неба. Уже до его воцарения на престол на нем находился откровенный западник Федор Алексеевич, марионетка белоруса-полонофила Симеона Полоцкого, в царствие которого при дворе стали брить бороды и носить западные костюмы.

Его предшественник — Алексей Михайлович, если внешне и оставался «русским националистом», инициировал ряд реформ, которые вылились в развившую их впоследствии западническую революцию Петра. Это он нанес смертельный удар по духовной основе только-только начавшей кристаллизовываться русской православной культуры, доверив церковные реформы пришлым украинцам, инициировавшим новый виток византийской лихорадки.

Это при нем, между прочим, вброшенное тем же украинцами в высших эшелонах появилось пресловутое словечко «россияне», которое и в те времена было далеко не так безобидно, как принято считать. И проблема здесь не в том, текла ли в жилах великороссов и украинцев одна и та же или разная кровь, ибо этническая идентичность определяется в первую очередь самосознанием ее носителей и соотнесением своего и чужого. Так вот, кем бы ни были по крови пришлые украинцы, но принесенное им с собой «россияне» четко указывает на то, что от местных русских, то есть великороссов, формирующейся новой нации, они себя четко отделяли, ибо использование слова «росiянин» в украинском имеет целью показать, что великорусы, то есть «москали», это не «русьскiе», как украинцы, а жители новой «татарской» страны.

 

Итак, уже при Алексее Михайловиче принципиальнейшая для государства и культуры духовная жизнь страны захватывается иностранцами. Именно их европеизаторскими реформами, а также другими новациями царя предопределяется новая фаза сдвига на Запад – не будем забывать, что именно Алексей Михайлович стал зазывать в Россию немецких специалистов – носителей западной цивилизации и инициировал основание Лефортовской немецкой слободы, облученный духовным влиянием которой его сын Петр в скором времени начнет крушить самобытную Русь.    

Так что и получается, что в строгом смысле национально-русским было только правление первого Романова – Михаила Федоровича, да и то, учитывая контекст его воцарения на волне народно-патриотического движения после Смуты, не приходится сомневаться, что это было скорее уступкой времени и обстоятельствам, чем сознательной политикой наперекор той логике развития России, которая была задана для нее семейством Палеолог.

Россия как субзападная держава и феномен антизападного западничества

Западная миро-система и «длинный XVI век». Положение поздней Византии в миро-системе и западническое происхождение византистской русской элиты. Римско-германская самоидентификация Ивана Грозного. Миф об антизападничестве Московии и ее политические реалии. Культурный код Запада и его отсутствие в России. Европейские предпосылки Киевской Руси и ордынский политический генезис московской власти. Россия и Орда: сходства и отличия. Россия и Запад: логика взаимоотношений. Западность почвенников и антизападность западников в России. Смысл российского западничества. Закономерность петровских реформ и политики.

Все это подводит нас к решающему пункту евразийского мифа – о соотношении самобытной «евразийской» культуры допетровской Руси с Западной цивилизацией.

Для начала надо напомнить читателю, что в тот момент Запад уже и впрямь оформляется как цивилизация, то есть миро-система, становление которой происходит одновременно со становлением капитализма в «длинном XVI веке», по выражению Валлерстайна. У московской русской государственности, точнее, ее проектной фазы, были византийские корни, и в этом смысле может создаться впечатление о ее действительно незападном или антизападном характере.

 

Однако не надо забывать, что к моменту перехвата контроля над Русью со стороны носителей византийского проекта, сама Византия уже была не той, что прежде. Да, в ней существовала обреченная партия греческих патриотов, которые вели отчаянную борьбу за сохранение и возрождение старой, самобытной византийской культуры, миро-империи в терминах мир-системного анализа.  Но и с духовной, и с социально-экономической точки зрения хиреющая Византия уже находилась в путах Западной цивилизации, которая последовательно интегрировала ее в свое пространство как с помощью Флорентийской унии, так и через венецианско-генуэзское влияние на ее дела.

София Палеолог, ее семья, ее отец, в итоге принявший католицизм, как видно, не были фанатичными греческими патриотами и не остались биться за свою страну до конца. Напротив, они бежали в Венецию, под крышу западной финансовой олигархии и римского Папы. Поэтому София, заложившая культурно-цивилизационную базу молодого Московского государства, конечно, была плотью от плоти Западной цивилизации.

Ее внук Иван Грозный, икона евразийцев, в приведенной уже выше цитате из Флетчера вполне откровенно говорил о себе: «я не русский, предки мои германцы», и как бы то ни было на самом деле, добровольное соотнесение им себя с германским миром и римским мифом через  возведение своей генеалогии к кесарю Августу говорит само за себя.

 

По итогам его разорительного правления на русском троне оказывается самозванец, но важно даже не это, а то, что вместе с ним в Кремле оказываются «миротворческие силы» католической Польши, причем они в него не прорываются с боями, как Наполеон, а вполне себе мирно проводятся представителями местной политической элиты, что опровергает представление о непримиримом антизападничестве, пронизывавшем самобытное русское общество до Петра. В свою очередь поляков в Кремле от мягкого европеизатора Алексея Михайловича отделяет лишь тоненькая перегородка правления Михаила Федоровича, очевидно, инспирированного стихийной русской почвеннической герильей, а не альтернативным цивилизационным проектом.   

 

Таким образом, слухи об антизападной природе русского, в том числе и московского государства, представляются нам сильно преувеличенными. Вместе с тем очевидно – и это тот факт, который и обыгрывают евразийцы, что Западом, полноценной частью Запада Московия, конечно, тоже не была.

Отставим в сторону «фаустовскую душу» Шпенглера как сомнительный культурологический критерий – ведь при желании таковую можно легко найти и у новгородских ушкуйников, и у Афанасия Никитина, и у Ермака. Куда важнее тот путь социального развития, тот код, который характеризует общества западного культурного круга и отличает от него Россию и Русь, начиная с господства Орды.

Запад в самих основах его культурного формирования характеризуется высокой плотностью, интенсивностью и гетерогенностью своего внутреннего социального пространства.

 

Будучи городской культурой, своим оплотом он всегда имел тип городского середняка, бюргера, формирование среды и культуры которого базировалось на развитии двух важнейших институтов – городском и цеховом самоуправлении, к которым со временем добавляется третий важнейший элемент – автономных университетов, вокруг которых формируется целый мир университетских городов. 

Еще без всякой демократии эта среда уже находилась в напряженном диалоге с политической властью и элитой, заставляя их признавать и уважать свои права и законные интересы. Отсюда вырастают и Магдебургское право, и вообще право как таковое, сама его идея, институт судов справедливости, независимого правосудия.

Что касается верхнего яруса культуры, то и ему изначально была присуща эта гетерогенность, обусловленная разделением между светской и церковной властями и правовыми юрисдикциями, имперским и королевским уровнями, к которым в последующем добавились экстерриториальные орденские образования (германская традиция имперского федерализма!). И все это вплеталось в единую культуру со свободными городами и независимыми университетами, цехами и сословиями, строго стоящими на страже своих интересов, которые власть как минимум должна была учитывать под угрозой силового свержения.

Подобное направление развития, которое в общем-то было бы абсолютно имманентным и для Киевской Руси – Гардарики, страны городов, бесспорно было прервано у нас ордынским вторжением и владычеством. И дело даже не в разорении городов или уничтожении ремесел – те и другие достаточно быстро восстановились, когда политика завоевания сменилась политикой сохранения достаточно гибкого геополитического контроля над подчиненным улусом.

Дело в первую очередь в изменении самого характера отношений между политической властью князей и обществом, ведь усилия первых отныне должны были обращаться не на установление и поддержание баланса с сословиями и городами, но на получение любой ценой ханского ярлыка. Ибо тот, кто получал ярлык, получал возможность безраздельно править, не считаясь ни с кем и ни с чем кроме выдавшей его Орды. А раз так, не могло быть и речи о каком либо давлении деморализованного русского общества на свою власть, которая, с одной стороны, защищала и прикрывала его от монголов, с другой стороны, при необходимости могла привести этих монголов для усмирения собственного, единокровного и единоверного населения, когда не хватало своих сил.

Соответственно, очевидно, что ни о каком Магдебургском праве, ни о каких сословных и цеховых правах-привилегиях в  таких условиях не могло идти и речи, что тормозило развитие городов не только в социальном и правовом отношении, но и обесценивало их значение в структуре культуры в целом – всесильной власти было проще иметь дело с податным и податливым «растительным» крестьянством, чем с «животным», амбициозным и склонным к самоорганизации населением городов (кстати, именно такие люди вXVII веке освободили Русь от поляков и стали оплотом для некоего подобия хрупкого национального государства).

 

В этом смысле, да, надо признать, что московитское, русское государство своими корнями уходило в ордынскую эпоху, но не в той ее ипостаси, что, якобы, касается его геополитической и цивилизационной миссии, как утверждают евразийцы, а в той, которая обуславливает специфику отношения между властью и обществом. Как раз в первом смысле Россия как государство, как геополитический феномен не наследует Орде, умевшей собирать под своим паттерном земли и народы Евразии, не посягая на своеобразие их религий и культур – вместо этого она становится проводником унификации, ассимиляции и уничтожения коренного разнообразия евразийских этносов в угоду иноцивилизационной химере. 

От Орды же Московия заимствовала другое – бесправное положение общества, с той оговоркой, что сами монголы сохраняли родоплеменную структуру своего этноса и не имели такого пресса бюрократического аппарата, ограничиваясь мобильной политической структурой (орда, давля), а вот подчиненные ими народы сплошь и рядом оказывались в безраздельной власти своих зависимых от Центра, но абсолютно независимых от собственного населения властей.

 

Такой и получилась вышедшая из ордынской шинели и пораженная византийским вирусом московитская власть – она продолжила дело монгольских ханов по собиранию Евразии, но без присущего им плюрализма и терпимости, подняла на вооружение идею Третьего Рима, не имея при этом никакой реальной культурной причастности к первым двум и стала орудием угнетения евразийских туземцев колониализмом европейского типа, однако, не в интересах европейского общества самой метрополии, а нейтрализуя попытки его создания.

Особый русский путь, который в этом смысле приписывается евразийской якобы природе российской государственности – это не путь строительства самобытной цивилизации, противостоящей Западу.

 

Никакого противостояния Западу, как и самого этого «Запада» никогда не было. Большую часть своей истории Запад соотносился с Россией как общая и отвлеченная категория с вполне конкретной и реальной страной. В этом смысле, находясь на отшибе Европы, Россия действительно перманентно конфликтовала с другими ее периферийными государствами, такими как Швеция, Польша или Пруссия, что практически не сказывалось на процессах, касающихся эпицентра развития Западной цивилизации и конфликта между такими ее решающими полюсами как Англия, Испания, Голландия и Франция.       

 

Власть в России, что в мифическую евразийскую, что в откровенно западническую эпоху была одержима желанием не конфликтовать с Западом, но входить в оркестр его ведущих держав. Интенсивность этих амбиций была разная, однако, всегда и неизменно они удовлетворялись только одним путем – заимствованием внешних институтов цивилизации и культуры развитых стран Запада, то есть, поверхностной вестернизацией варварского русского общества, без попытки создания той среды, которая их может генерировать изнутри.

Больше того, закономерность этой политики всегда была такова, что чем более ярыми были попытки сделать из России западную страну, то есть, создать в ней западный фасад, тем дальше русское общество становилось от самой сути западной культуры. Переносясь вперед на много веков, можно сказать, что это же касается и попыток насаждения в России западной демократии, не понимая, что фундаментом последней (при всех к ней многочисленных вопросах!) является многовековой, развитый европейский феодализм с его постепенно произрастающими снизу структурами самоуправления архаичного общества, через это цивилизирующегося, которые в русских условиях подавлялись и калечились «прогрессивными демократами» не меньше, чем «реакционными царями».

В этом смысле как раз наименее западные по внешней форме образования и эпохи будь то казачьи вольницы или период национально сосредоточенного правления первых Романовых являются наиболее западными по духу, ибо культивировали в русском мире ту естественную, плюралистическую структуру феодализма, из которой развивалась культура, а впоследствии и цивилизация на Западе.

 

Однако в целом это были скорее исключения, выбивающиеся из общей логики развития российского государства. Не желая и/или будучи неспособной просто позволить сформироваться среде, из которой эволюционно могла бы произрасти культура, аналогичная западной, она попадала во все нарастающую зависимость от продуктов его цивилизации, в которую стремительно вырывались культуры западного ядра, чтобы потом использовать их же для обоснования своих притязаний быть ее частью. Эту политику, правда, применительно к эпохе, начиная с Петра, выдающийся русский мыслитель Вадим Цымбурский назвал «похищением Европы», однако, если смотреть на вещи без самообольшения, ее проявления мы легко найдем, начиная с самого возникновения централизованного государства Россия.     

В этом смысле русское антизападничество всегда было и остается направленным не против мифического Запада, который скорее заинтересован в отстающей в развитии и зависимой от него цивилизационно России, а против собственного народа, которому оно не давало жить так, как живут на Западе, помогая тем самым этому самому Западу сохранять и усиливать свое превосходство над грозящими в его сторону кулаками варварами.

Надо сказать, что к разгадке этого феномена ближе всего подошел Петр I, у которого как у члена правящей романовской династии не было никаких иллюзий ни по поводу мнимого евразийства, ни по поводу реального крипто-западничества ее политики. Будучи амбициозным и честолюбивым человеком, он в общем-то справедливо пришел к мысли о том, что если Россия все равно заимствует с Запада элементы его технической цивилизации, ей лучше быть успешной западной страной, чем второсортной крипто-западнической.

Собственно, никакой мысли о проекте альтернативной национальной модернизации ему и в голову не пришло, судя по всему именно потому, что в недрах московитской политики таковой просто не мог родиться – «национальность» курса первых Романовых была порождена обстоятельствами их воцарения и испарялась пропорционально тому, как они укреплялись у власти и входили во вкусимпериалистической политики усмирения Евразии и похищения Европы, заданной Палеолог и ее наследниками.

Поэтому Петр решает идти в этом западничестве до конца с русским максимализмом, но к сожалению с такой же русской, варварски-незрелой поверхностью – желая вновь сделать Россию полноценной европейской страной, он так и не понимает, что лежит в основе культурных и цивилизационных успехов развитых стран Запада, пытаясь приобщить русских к их следствиям, но еще больше отдаляя от их причин.

Евразийская альтернатива

Подлинное евразийство как союз русских и нерусских автохтонов против колониального российского государства. Реальное евразийство против псевдоевразийского имперства и антиевразийского национализма. Пушкин о восстании Пугачева. Привозная либеральная императрица Екатерина против вольностей свободных автохтонов. Логика вольных казаков и их планомерное удушение государством. Провал калмыцкого пророссийского эксперимента. Мирный протест казаков и его зверское подавление. Немецкие каратели. Вторая попытка «мятежников» мирно урегулировать конфликт. Распространенность эмигрантских настроений среди казаков. Башкирское восстание. Салават Юлаев и его отец – отвергнутые патриоты России. Объединение мусульманских и русских повстанцев. Евразийское восстание против западников, но не Запада. Восстание Пугачева и Октябрьская революция: сходства и отличия. Власовский КОНР и его евразийские мотивы. Автохтонный Ельцин и его перехват западниками. Контакты Дудаева с русскими националистами. Приморские мОлодцы-пугачевцы.

Впрочем, в истории России было и реальное евразийство, а не то казенное, государственническое, которое рисуют в своих мифах апологеты «великой империи братских евразийских народов», защищающей их от непрекращающейся агрессии проклятого Запада.

Подлинное евразийство, эпизодически возникавшее в истории России, напротив, представляло собой единый фронт или спонтанный союз объединенных общей судьбой народов Евразии против этого самого государства.

 

Реальное, а не вымышленное евразийство разоблачает одновременно два мифа. Один, казенно евразийский – о том, что коренные народы Евразии вместе с русским народом счастливо жили в некоей гармоничной многонациональной империи. Второй, анти-евразийский, псевдонационалистический (впрочем, сам русский национализм это во многом изначально явление «псевдо») – о том, что Россия де была государством русского народа (в разных вариантах – «православного», или «белого арийского»), которому приходилось защищать свои интересы от евразийских народов, что требовало и требует их подавления и усмирения.

Немало страниц из русской истории опровергает эти лживые представления, о некоторых из которых мы попытаемся рассказать. Но, конечно, на фоне эпизодических всполохов, эпизодом, в котором обсуждаемая тенденция проявила себя максимально полно, является народный евразийский бунт под предводительством Емельяна Пугачева.

На мой взгляд, при рассмотрении истории Пугачевского бунта лучше всего пользоваться одноименным произведением А.С.Пушкина, т.к. он, во-первых, был почти его современником, во-вторых, в чем в чем, а в симпатиях к нему его, петербургского элитария, никак не заподозришь.

Итак, напомним, что восстание под предводительством Емельяна Пугачева вспыхнуло в правление либеральной и просвещенно-европейской императрицы Екатерины II. Вот как Пушкин описывает его причины:

«С самого 1762 года стороны Логиновской Яицкие казаки начали жаловаться на различные притеснения, ими претерпеваемые от членов канцелярии, учрежденной в войске правительством: на удержание определенного жалования, самовольные налоги и нарушение старинных нрав и обычаев рыбной ловли».

Российские либералы и европеизаторы не были бы сами собой, если бы их реформы не сопровождались посягательством на традиционные, обычные права вольных людей и сословий, то есть, то, что было фундаментом европейского общества. Удержанием жалования, усилением налогового гнета у нас, конечно, никого не удивишь – это, так сказать, государственное дело, захотел, дал своим рабам, захотел, не дал. На самом деле, яицкие казаки, в среде которых возникло это восстание, на платную государеву службу и не просились – их вполне устраивал своего рода коллективный договор, существовавший между ними и российским государством, пока другой «европеизатор» Петр I в 1720 году не решил загнать их в государственное стойло, утопив в крови выступление вольных казаков против этого произвола.

А вот введение государственной монополии на соль уже было принципиальным, ибо торговля рыбой и икрой была последним, что еще позволяло оставаться казакам экономически свободными людьми, и отъем чего означал их окончательное превращение в государственное тягло.

Дело в том, что человеку с мышлением государственного холопа никогда не понять мотивов и поведения вольных людей, какими и были яицкие казаки, бежавшие на Урал именно за свободной жизнью. Поэтому восстание казаков он будет неизбежно воспринимать как «удар в спину воюющей родине» (а она у нас всегда с кем-нибудь воюет), а то и иностранным заговором (сегодня это было бы ЦРУ, тогда это были османы, о них мы тоже потом поговорим), но только не законным выступлением сословий и земель в защиту своих прав, на которых и зиждилась подлинная, а не имитационная европейская культура.

По этой логике Потемкину, Орлову и прочей придворной камарилье ничего не мешало в условиях той же самой войны строить себе дворец за дворцом, а вы, мужички-казачки, будьте любезны подтянуть пояса, ведь, как говорится, «ради родины можно и говна наесться». Однако вина казаков заключалась в том, что этого они как раз делать не собирались, что совпало еще с одним интересным и показательным эпизодом. Пушкин пишет:

«Между Волгой и Яиком, по необозримым степям астраханским и саратовским, кочевали мирные калмыки, в начале осьмнадцатого столетия ушедшие от границ Китая под покровительство белого царя. С тех пор они верно служили России, охраняя южные ее границы. Русские приставы, пользуясь их простотою и отдаленностию от средоточия правления, начали их угнетать. Жалобы сего смирного и доброго народа не доходили до высшего начальства: выведенные из терпения, они решились оставить Россию, и тайно снеслись с китайским правительством. Им не трудно было, не возбуждая подозрения, прикочевать к самому берегу Яика. И вдруг, в числе тридцати тысяч кибиток, они перешли на другую сторону, и потянулись по киргизской степи к пределам прежнего отечества. Правительство спешило удержать неожиданный побег. Яицкому войску велено было выступить в погоню; но казаки (кроме весьма малого числа) не послушались, и явно отказались от всякой службы».

Ну что, нормальная история – в духе исконной евразийской дружбы народов – наивные люди поверили в «покровительство белого царя», переселились в Россию, служили ей верой и правдой, а их за это лицом в грязь, и правильно, чтобы был на будущее урок, чтобы думали, куда переселяться. Ну, собственно, они и раздумали и решили вернуться обратно в Китай, подальше от такой «дружбы народов». При этом заметим, никакого восстания, никакого насилия со стороны калмыков и казаков не происходит – одни из них, так сказать, голосуют ногами, а другие просто отказываются их подавлять – а с какой радости, сами в таком же положении.

Сила здесь, как всегда, была применена первой со стороны государства:

«Тамошние начальники прибегнули к строжайшим мерам, для прекращения мятежа; но наказания уже не могли смирить ожесточенных. 13 января 1771 года они собрались на площади, взяли из церкви иконы и пошли, под предводительством казака Кирпичникова, в дом гвардии капитана Дурнова, находившегося в Яицком городке по делам следственной комиссии. Они требовали отрешения членов канцелярии и выдачи задержанного жалованья. Генерал-майор Траубенберг пошел им навстречу с войском и пушками, приказывая разойтиться; но ни его повеления, ни увещания войскового атамана не имели никакого действия. Траубенберг велел стрелять; казаки бросились на пушки. Произошло сражение; мятежники одолели. Траубенберг бежал и был убит у ворот своего дома. Дурнов изранен, Тамбовцев повешен, члены канцелярии посажены под стражу; а на место их учреждено новое начальство».

Вот оно и начало – пришли люди с мирным протестом, с хоругвями, да образами, требовать соблюдения своих законных прав, а власть по ним, нет, не нагайками и даже не ружьями – чего там мелочиться – сразу пушками.

Естественно, человеку с характерной служивой фамилией Траубенберг пришлось держать ответ за содеянное, после чего мосты уже, конечно, были сожжены.

После этого русское государство посылает для проведения конструктивного диалога со своим гражданским обществом человека по фамилии Фрейман. И вот как происходит этот процесс:

«Мятежники торжествовали. Они отправили от себя выборных в Петербург, дабы объяснить и оправдать кровавое происшествие. Между тем генерал-майор Фрейман послан был из Москвы, для их усмирения, с одною ротой гренадер и с артиллерией. Фрейман весною прибыл в Оренбург, где дождался слития рек, и — взяв с собою две легкие полевые команды и несколько казаков, пошел к Яицкому городку.9 Мятежники, в числе трех тысяч, выехали против него; оба войска сошлись в семидесяти верстах от города. 3 и 4 июня произошли жаркие сражения. Фрейман картечью открыл себе дорогу. Мятежники прискакали в свои дома, забрали жен и детей, и стали переправляться через реку Чаган, намереваясь бежать к Каспийскому морю. Фрейман, вслед за ними вступивший в город, успел удержать народ угрозами и увещаниями. За ушедшими послана погоня, и почти все были переловлены».

Опять же, мы видим, что «мятежники» — те самые, которым не понравился диалог с ними с помощью пушек, были полны решимости добиваться мирного и законного урегулирования конфликта. Однако никаких поползновений к расследованию его причин со стороны государства не последовало, иначе казаки, этого добивавшиеся, не преминули бы его принять. Вместо этого, как видим, г-н Фрейман (свободный человек, стало быть, в переводе с немецкого) «картечью открыл себе дорогу», после чего «мятежники» поняли, что надо спасать своих жен и детей, и бежать от того просвещенного европейского государства, куда глаза глядят.

Кстати, на этом моменте надо акцентировать особое внимание. Мы видели, что несчастные калмыки не поднимали никаких восстаний, не проливали ничьей крови, а просто решили покинуть гостеприимную новую родину – спасибо, стало быть, вашему дому, пойдем-ка мы лучше к другому. Но ведь соль-то вся в том, что первоначально подобными настроениями были охвачены и казаки.

Куда же собирались бежать они? Вот, что пишет об этом Пушкин, описывая историю уже самого Пугачева:

«Сперва дело шло о побеге в Турцию: мысль издавна общая всем недовольным казакам. Известно, что в царствование Анны Ивановны Игнатий Некрасов успел привести ее в действо и увлечь за собою множество Донских казаков. Потомки их доныне живут в турецких областях, сохраняя на чужой им родине веру, язык и обычаи прежнего своего отечества. Во время последней турецкой войны они дрались противу нас отчаянно».

 

Итак – nota bene – мысль о побеге в Турцию называется Пушкиным издавна общей всем недовольным казакам. Причем, как видно, речь идет не о русских, принявших Ислам, такие в массовом порядке появятся только два века спустя, а о самых что ни на есть православных. Пушкиным упоминается Некрасов и его последователи, это были староверы, как и родственные им липоване – и тех и других в XVIII веке в Турцию, точнее, в Османский Халифат, то есть, не просто к «басурманам», а к самым что ни на есть «исламистам» и «халифатистам» ушло несколько десятков тысяч. Что интересно, что «на чужой им родине» в отличие от собственной им позволялось сохранять «веру, язык и обычаи», поэтому, видно, как признает Пушкин, они и дрались «противу нас отчаянно».     

Фактически здесь мы имеем дело с массовым, неподдельным евразийским движением или сопротивлением, состоящим из самых, что ни на есть автохтонных и самобытных элементов земли русской, и имеющим самую что ни на есть евразийскую геополитическую и цивилизационную ориентацию в максимально радикальной для тех времен и условий форме. Происходит трудно представимое – православные люди десятками тысяч, с семьями и имуществом бегут в мусульманскую Турцию из родного православного государства, спасая от него свою веру, свой уклад, свои честь и свободу.

Но если они бежали в мусульманскую Турцию, то что им мешало, объединить свои усилия и увидеть своих союзников не только в несчастных калмыках, которых они отказались ловить, но и в своих соседях, отечественных мусульманах – башкирах и татарах? Именно это и происходит, когда параллельно с отрезанным от переговорного решения конфликта и обреченным на восстание движением православных казаков вспыхивает восстание местных мусульман-башкир под предводительством Салавата Юлаева.

Фигура последнего интересна в высшей степени. Ведь пугачевское восстание традиционно представляют исключительно как движение черни, плебеев без роду, без племени. Личность Юлаева опровергает этот миф – он был выходцем из семьи тарханов, то есть, потомственной тюркской воинской аристократии, больше того, что надо отметить отдельно, сыном военного героя России, отмеченного наградой за участие в русско-польской войне.

Однако вернувшись домой после войны, его отец обнаруживает, что родовые земли башкир фактически конфискуются под строительство заводов – в интересах их владельцев губернские чиновники вынуждают его соплеменников продавать за бесценок свои угодья. Отец – российский служака, и не помышлял ни о каких восстаниях против государства, а попытался бороться за права своего народа внутри него. Однако его назначение мелким чиновником местного уровня не помешало властям отнять его родовые земли под строительство Симского завода, и тогда уже лопается терпение его сына Салавата, образованного юноши, владевшего русским и тюркИ (утраченный в наши дни язык северных тюрок), который вместе со Стерлитамакским башкиро-татарским (мишарским) корпусом, в котором он служил, переходит на сторону Пугачева.

Восстание местных мусульман, измученных многовековым гнетом крестоностского государства, приобретает действительно массовый характер, настолько, что их силы составляют от трети до, в ряде случаев, половины сил восставших. Мусульмане поднимают лозунги восстановления попранных национальных и религиозных прав, но бьются в едином строю и входят в общее руководство сопротивления с русскими, православными, которые, как оказалось, не испытывают к своим соседям непреодолимой вражды, культивируемой в них веками византийской пропагандой.

 

В этом эпизоде истории, которому стыдливо пытаются не предавать серьезного историософского значения, проявляется подлинное, неподдельное евразийство как союз по борьбе, по сопротивлению угнетательскому, колониальному государству со стороны органических сословий и народов Евразии.

Такое евразийство ни тогда, ни сейчас не было направлено против мифического Запада, ведь, не он угнетал автохтонов Евразии, а подделывающиеся под него культуртрегеры, проводящие по отношению к своему населению такую политику, которая никогда не была бы возможной в настоящей Европе.

Интересно, что те же староверы, которые в дугинской мифологии, назначаются хранителями тайных смыслов мифической евразийской московской империи, бежали не только на «басурманский» Восток, но и на «нечистый латинский Запад». Современный православный диссидент-катакомбник о.Роман Бычков пишет об этом следующее:

«Достаточно вспомнить, «Белокриницкая» иерархия именовалась, поначалу, «австрийской», и ея клир и паства явно предпочитали власть «иноверного» Австрийского Императора власти «благоверного» Императора Российского, ибо первая не стесняла свободу их веры, а последняя всячески ея подавляла… Или ещё один показательный пример: на протяжении всего XVIII столетия «поповские» староверческие согласы упорно искали возможности возстановления полной, трёхчинной иерархии, и один из проектов подобного возстановления (не удавшийся, но суть не в том) удостоился некоего содействия со стороны Прусского Короля Фридриха Великого (вполне себе «западного» правителя). Можно «судить да рядить», что со стороны Прусского Короля здесь был лишь голый «политический расчёт»; хотя бы и так: сие ничего не меняет в принципиальной «комплиментарности» оному со стороны староверов (зело показательно в сей связи т.наз. «дело тобольского купца Ивана Зубарева»; см. о нём хотя бы у К.Валишевского:http://librioom.net/doch-petra-velikogo/)».   

Если когда-то в истории России была действительно народная, причем, обще-, много- народная революция, то, когда еще? Какие-то проявления таковой можно попытаться разглядеть в Октябрьской революции и Гражданской войне, когда большевики, опираясь на штыки русских рабочих и крестьян, хитроумно переманили на свою сторону наивных представителей нерусских народов, пообещав им в обмен на поддержку национальную свободу и самоопределение.

Однако очевидно, что большевизм, действительно, использовавший самые глубинные пласты, дремавшей до тех пор народной энергии, был инородным по отношению к ней явлением во всех смыслах. Большевизм был западной ересью, отпочковавшейся от иудеохристианской цивилизации, сумевшей победить благодаря ставке на варварское русское и автохтонно-евразийское начало.

Однако плоды его победы последние очень скоро испытали на себе – и в виде боевых газов, которыми травил антоновское мужицкое восстание, кстати, элитарий Тухачевский, и в виде последовавших вскоре расправ над мусульманскими учеными, поверивших в возможность существования Шариата при Советской власти.

Недаром, в революционном пантеоне дедушки Ленина мы не найдем такого эпохального, действительно самобытного феномена как пугачевщина. По нему, как известно, декабристы разбудили Герцена, Герцен разбудил Чернышевского, Чернышевский разбудил народников, а народники разбудили большевиков. Короче, дедка за репку, бабка за дедку, а суть да дело в том, что отсчет революционной истории большевизма ведется Лениным не от эпохального движения, которое ему, как выходцу из тех краев, собравшему в себе кровь многих местных народов, никак не могло быть неизвестно, а с верхушечной декабристской авантюры.  

Схожим образом дело обстояло и с другим, уже чисто умозрительным проектом евразийского освободительного движения, оформившегося в Комитет Освобождения Народов России в последние годы Второй мировой войны. Проект этот в некотором роде противоположен пугачевскому в том смысле, что если последний был реальным, но концептуально неоформленным (дальше легитимистского самозванства в нем дело не пошло), то власовский, напротив, был достаточно хорошо и зрело отточен идеологически, но на практике был пустышкой и, кроме того, курировался внешней силой.

Однако с теоретической точки зрения, он все равно представляет собой интерес и служит серьезным укором тем современным русским националистам, которые пытаются поместить крестьянского генерала в свой пантеон. Ведь в отличие от них он не противопоставлял борьбу за освобождение и интересы русского народа национальным движениям других народов России, а искал, хотя бы и чисто теоретически, путей их сопряжения на началах развития в национальном русле импульса «народной революции 17 года».

Интересно, что когда рушился коммунистический режим, со схожих позиций, было, попробовал выступать Ельцин, однако, его быстро облепила инородная шушера западнического цивилизационного и ближневосточного этнического происхождения. Именно она уничтожила народно-освободительный потенциал антикоммунистической революции, сперва поставив вне закона русских как нацию, а потом, в 94 году обрушив всю мощь неохазарской военной машины на чеченцев, посмешивших отвергнуть правила игры безродных «россиян».

Кстати, интересно, что незадолго до этих событий с дружескими визитом генерала Дудаева посетила делегация русских национал-патриотических и казачьих организаций во главе с генералом Стерлиговым, которые нашли полное взаимопонимание относительно необходимости союза против общего врага. Схожие идеи тогда пытался реализовывать и Юрий Скоков, пытавшийся на антикремлевской основе (всерьез ли или с целью нейтрализации – другой вопрос) объединить формирующееся русское национальное движение с национальными движениями других российских автохтонов под эгидой Союза Народов России.

 

И в наши дни мы видели, как современные русские мОлодцы-пугачевцы из Приморья, игнорируя все навязанные стереотипы и предрассудки, слали привет «Северному Кавказу», демонстрируя ясное понимание общих задач и врагов коренных, забитых народов Евразии. 

4) Закат России

Русь и «историческая Россия»

Варяго-русская, греко-русская и германо-русская культуры. Проблема преемственности Киевской Руси и России. Украинский вопрос. «Древнерусская народность» и великорусский этнос, этникос и ЭСО. Три определяющих признака «исторической России». Постордынское образование, но не преемник Орды. Три отличия Орды от России. Россия как субзападный феномен. Россия и русские: русское государство, но не государство русских. Национализация государств в эпоху Модерна и причины ее провала в дореволюционной России. Ненациональный путь Русского Модерна. Современная РФ как гротескная форма «исторической России».

На наш взгляд, можно выделить три исторически сменяющих друг друга русские культуры, культурных цикла: варяго-русскую (варяго-славянскую), греко-русскую (византистскую) и германо-русскую (петровско-павловскую).

Правда, возникает вопрос, насколько вообще правомерно ставить в один ряд культуру Киевской Руси и этнически и геополитически достаточно отличной от нее Великороссии, России, объединяя их под общим именем «русских»?

 

Надо сказать, что такие сомнения и такие возражения небезосновательны. Действительно, я согласен с теми этнологами, которые отделяют «древнерусскую народность», точнее, на мой взгляд, было бы говорить о пра-этническом массиве или конгломерате, до конца в этнос не сложившемся, от «великорусской народности», то есть, этноса современных русских.

Касаясь в этой связи проблемы «триединого русского народа, состоящего из великороссов, малороссов и белорусов», надо отметить, что это проблема не столько этнокультурная, сколько политическая, причем, очевидно, уже историей разрешенная. Украинцы и белорусы как достаточно близкие русским народы могли бы почти беспрепятственно влиться в русскую нацию, сформируйся такая в XIX-XX вв., и обрети она плоть и кровь в виде своего национального государства, чему было немало предпосылок.

Точно так же, и бретонцы были ассимилированы во французскую нацию, несмотря на свою выделяющуюся этничность, память о которой до сих пор сохраняют отдельные группы регионалистов, мораване стали чехами, хотя до сих пор Чехию отличают от Моравии, и т.д., и т.п. Во всех подобных случаях общим является то, что определенные выделенные этнические группы, не сумевшие оформиться в собственные нации и культуры, поглощаются более сильными и вливаются в них.

 

Так могло произойти и в России с украинцами и белорусами, но не произошло. Напротив, сбой русского нациестроительства и успехи украинского национализма в ХХ веке позволили народности, которую можно называть, хоть малорусской, хоть украинской – дела это не меняет – стать самостоятельным народом со своими национальной элитой и государственностью. И в принципе это соответствует естественным предпосылкам, ибо этнокультурно и ментально украинцы, как и белорусы, конечно, отличаются от великороссов, русских в современном понимании.

Безусловно, все эти три народа находятся в близком родстве между собой, учитывая общие корни и значительное количество смешанных браков и случаев ассимиляции, однако же, последнее, не умаляя права отдельных людей с фамилиями, оканчивающимися на «-ко», «-ец», «-юк», «-ук» и т.д. быть и считать себя русскими, не способно отменить факта наличия украинской нации, к которой, кстати, тоже могут принадлежать люди с фамилиями, оканчивающимися на «-ов», «-ев», «-ин» и т.д.

Надо понимать, что после распада Киевской Руси каждая из этих народностей формировалась на основе различных восточнославянских племен, населявших ее земли (русские – вятичей, кривичей и словен-ильменских, украинцы – полян и древлян, белорусы – радимичей и дреговичей) с участием в их этногенезе различных внешних добавок (угрофинских, балтских, западнославянских, тюркских, аланских). Не менее важно при этом и то, что их формирование происходило не только на основе отличающихся этнических компонентов, но и в различных политических, социальных и культурных мирах и обстоятельствах.

Это разные этносы, но при этом корни их всех, включая великороссов, уходят в Киевскую Русь (на самом деле, более точно ее называть Киевско-Новгородской, ибо первая столица была основана возле Новгорода и уже потом перенесена в Киев). Поэтому, в данном случае, мы будем рассматривать эту двойственность в контексте этнологической концепции советского ученого Ю.Бромлея с его различением между «этникос» (этническим субстратом, самосознанием и культурным ядром) и «эсо» (этносоциальной организацией, то есть, частной формой кристаллизации этноса в определенных социальных рамках, задающих его структуру). С этой точки зрения, в контексте «этникоса», мы считаем правомерным признание определенной этнокультурной преемственности между Киевской Русью и Россией на том основании, что ее идея коренится глубоко в архетипе самого великорусского этноса.

 

В то же самое время, конечно, надо подчеркнуть, что русский, великорусский этнос является настолько же отличным от древнерусского или «русьского» (в украинском языке), насколько Россия отличается от Древней Руси (недаром, в том же украинском этнонимом великороссов являются «росiяне»). Поэтому, говоря о трех русских культурных циклах или формах, надо отметить, что внутри них необходимо различение между культурой Древней Руси (Киевско-Новгородской) и собственно России, исходно сформировавшейся из северо-восточных ее территорий вокруг Москвы. Таким образом, культурами, охватывающими российский период, являются германо-русская и греко-русская, варяго-славянская же культура определяется реалиями Руси, но не России, хотя и связана с последней нитью византизма.

Что же такое Россия, какими признаками характеризуется ее сущность, и что отличает ее от древней Руси?  Я бы выделил три определяющих признака.

 

1) Постордынское гео-политическое образование

Что подразумевает этот тезис? Он подразумевает констатацию того, что в отличие от Киевской Руси, которая имела восточноевропейскую гео-культурную и гео-политическую природу, Россия изначально располагалась в евразийской гео-политической и гео-культурной нише.

Россия возникла на основе одного из улусов Орды, который сперва в результате своего усиления и ослабления Сарая вышел из под его власти, а затем создал мощное государство, подмявшее под себя почти все ее территории, так, что границы России в целом совпали с границами Монгольской империи (плюс/минус).

 

Тем не менее, надо оговориться, что, будучи именно гео-политическим продуктом ордынства, в культурно-цивилизационном отношении Россия не является ни копией, ни преемником Орды, т.к. последнюю от нее отличал ряд признаков.

Во-первых, Орда никогда не была структуралистским бюрократическим государством, модель которого исторически присуща России. Не будем забывать, что Орда возникла из союза кочевых племен и всегда отличалась мобильностью, в целом присущей для кочевой, военно-торговой политической культуры, оборотной стороной которой является ее меньшая устойчивость, чем у оседлой и статичной России.

Во-вторых, Орда изначально возникла как политическое образование монголов, которыми правили монголы и в интересах монголов. Они не знали над собой ни власти инородной элиты, ни господства инородных цивилизационных проектов, что проявилось и в том, что и после того, как хан Узбек сделал Ислам ее государственной религией, они продолжили воевать с мусульманскими странами, стремясь подчинить их своей власти. Это ярко контрастирует с политической историей России, для которой исторически характерно господство иностранной власти и/или цивилизационных проектов.

 

В-третьих, будучи националистической в упомянутом выше смысле, Орда отличалась высокой терпимостью к верованиям, культурам и образу жизни подчиненных ей стран и народов. Для России большей частью было характерно противоположное – отсутствие национальной власти и при этом отсутствие же вероисповедальной и культурной терпимости. Ситуация в этом отношении начинает исправляться, как ни странно, после воцарения в России немецкой Голштейн-Готторпской династии, в зрелую эпоху правления которой в местах стабилизировавшегося имперского господства Россия, действительно, временами демонстрирует терпимость, близкую к ордынской, что, впрочем, всегда длится недолго.    

 

2) Поствизантийский цивилизаторский проект

 

Сформировавшись из осколков Орды и взяв под контроль ее евразийское геополитическое пространство, Россия, тем не менее, не была и не является органической евразийской державой. 

Вместо этого она стала оплотом византийских маргинальных реваншистов, которые переместились в провинциальное, варварское государство после того, как их культуро-империя проиграла цивилизационную схватку Западу в масштабе миро-системы. В результате этого закладывается фундамент России как субзападного или западнического государства, которое одновременно:

— является жандармом Евразии со стороны маргинальных форм или ересей западной цивилизации (будь то поствизантийской, континентально-германской или коммунистической);

— является цивилизационно зависимой периферией ядра западной миро-системы, пытающимся, используя ресурсный потенциал Евразии, оспаривать ее лидерство посредством перманентных экстенсивных модернизаций;

— с каждой новой такой модернизацией и вестернизацией отдаляет русских как народ с европейскими культурными корнями от самого кода европейских культур.

Несмотря на последующую смену культурных форм, характер поствизантийского проекта (который надо отличать от византийского так же, как постордынский характер российского государства от оригинального ордынства) как субевропейского, воспроизводил себя в последующем в рецепции Россией новых маргинальных европейских проектов, будь то континентальный германизм или коммунизм.

 

3) Русское демографическое большинство

Россия как государство и страна имеет вполне конкретный этнический фунамент или цемент, которым является русский народ, понимаемый прежде всего как великорусский этнос, сложившийся после распада Киевской Руси в ее северо-восточных землях.

В формировании Российского государства, его развитии сыграли значительную, очень часто решающую роль представители нерусских народов, однако, его опорой, его скелетом всегда была русская национальность. В этом смысле хрестоматийным является пример советского маршала Баграмова (Баграмяна), который, будучи этническим армянином сам, расформировывал любую дивизию как небоеспособную, если количество личного состава русской национальности в ней становилось менее семидесяти процентов.

Важно адекватно понять этот момент, который небесспорный в целом грузинский философ Мераб Мамардашвили описал очень точной формулой: «Россия существует не для русских, а посредством русских». В России инициаторами каких-то проектов, свершений, преобразований чаще всего становятся нерусские, но реализуются они потом русскими руками, русскими горбами, русскими потом и кровью. Ибо любой народ в России, как бы те или иные его представители ни были включены в российское государственное дело, имел и имеет свои интересы (а часто и использует это «дело» для них), и только русские, которым внушили, что Россия – это их государство, всегда – за редкими исключениями – были безотказными рабочими, служивыми лошадками.

 

Являлась ли и является ли Россия русским государством? В этом смысле, да. Россия есть исторически русское государство, но при этом не государство русских. В этом смысле положение русских в нем важно определять правильно: демографическое большинство — да, хребет — да, цемент — да; нация, хозяин своей страны и государства – нет.  

И опять же, в этом вопросе надо различать два аспекта – универсальный и специфически-русский.

Универсальный заключается в том, что вненациональность власти в той или иной форме – это в общем нормальное явление для большинства государств, особенно имперских, в эпоху, предшествующую Модерну. Как раз исключения в этом смысле очень редки и представлены скорее не государствами, а догосударственными, племенными объединениями, часто кочевыми, как это было у монголов.

Однако в эпоху Модерна на повестку дня сперва ставится, а потом и находит свое разрешение т.н. «национальный вопрос», что проявляется в создании национальных государств и/или национализации власти, то есть, подчинении ее политики или, как минимум, обуславливании ее легитимности интересами нации.

В России – и уже в этом ее специфика – этот процесс не увенчался успехом, хотя объективные предпосылки для этого были. Переломным моментом в этом отношении был конец XIX – начало XX века, когда началась стремительная национализация русского общественного мнения, сказывающаяся и на власти, особенно при Александре III.

Однако в России в отличие от других европейских абсолютистских монархий этот вопрос упирался не только в инородное происхождение значительной части элиты, т.к. в национальном государстве таковое очень быстро было бы стерто либо посредством планомерной ассимиляции, либо через извержение из элиты нежелающих ассимилироваться.

 

Спецификой России в этом отношении было, во-первых, нахождение в ее рамках значительного количества нерусских народов, которые так же, как и русские, претендовали на национальное государство, во-вторых, в сверхнациональной, панславистской ориентации значительной части русского общества, побуждавшей вести соответствующую политику и государство.

Политика прагматического национализма, самоопределения русских как буржуазной нации по идее требовала выделения внутри Российской Империи русского национального ядра и установления каких-то гибких федеративных или конфедеративных отношений с нерусскими национальными образованиями, подобно тому, как Великобритания стала государством Англии, Шотландии, Уэльса и Северной Ирландии с рядом доминионов и заморских провинций. И это, кстати, понимали такие разумные русские националисты как Петр Столыпин и Михаил Меньшиков.

 

На деле же происходило прямо противоположное – Империя, с одной стороны, препятствовала созданию внутри нее национальных автономий, позволяющих внести ясность в вопрос, где чье, с другой стороны, стремилась – в лице своих ястребов – еще больше увеличить эту сложность и неопределенность присоединением новых славянских народов или созданием новой наднациональной федерации уже со столицей в Константинополе.

Глубокую пагубность этой политики для русского национального самоопределения и сосредоточения, размывание, распыление русских сил во имя чуждых, вненациональных задач отмечали многие русские мыслители. В советские времена об этом заговорила плеяда русских почвенников, таких как Солженицын, Астафьев, Шафаревич, и тогда казалось, что это проблема интернационалистского СССР, возникшего на месте «национальной России». Однако когда наследие дореволюционной русской мысли стало доступным, оказалось, что и ситуация до 1917 года немногим отличалась от советской.

Так, помимо уже упомянутого М.О.Меньшикова, представляют интерес размышления С.Б.Веселовского, кстати, не радикального националиста, а вполне себе социал-демократа, который размышляя о причинах краха Империи, писал:

 

«Одной из главных причин, почему Россия оказалась колоссом на глиняных ногах, который так неожиданно для многих пал с такой сказочной быстротой, мне кажется то, что мы во время величайшего столкновения народов оказались в положении народа, еще не нашедшего своей территории. То есть: мы расползлись по огромной территории, не встречая до недавнего времени на своем пути сильных соседей-врагов, растаскивали, а не накопляли хозяйственные и духовные свои богатства, и истощили основное ядро государства – великорусскую ветвь славян – на поддержание колосса на глиняных ногах».    

Однако если на обломках всех монархических империй в эпоху Модерна возникли национальные государства, то Русский Модерн пошел другим путем – воссоздания Империи на основе новой сверхнациональной идеологии. Причем, даже после крушения ее цивилизационного проекта самоопределения России в качестве национального государства все равно не произошло.

Казалось бы, какие для этого объективные препятствия в государстве, 80% населения которого относит себя к русским? Надо было просто констатировать, что Россия есть национальное государство русских, а нерусским народам гарантировать широкую автономию в их национальных образованиях, тем из них, кто категорически не согласен жить в России – возможность отделения после урегулирования ряда проблем в течение переходного срока. Однако вместо того, чтобы наделить национальным статусом русских, российское государство, снова войдя во вкус после периода постсоветской неразберихи, начинает лишать такового нерусских, возобновляя политику принудительной культурной русификации и фактического унитаризма.

Как и перед революцией такой имперский ассимиляторский интернационал осуществляется от имени русских, причем, надо признать, что при поддержке подавляющего большинства русского населения, которое хочет, чтобы не только в России все жили, «как русские», но и чтобы вернулась единая большая страна – Советский Союз или чтобы, как минимум, в возникших на ее обломках государствах, чтились русские, читай, советские ценности, самой сакральной из которых является, конечно, Культ Победы.

При этом то, что национальные богатства самой России захвачены кучкой паразитов нерусской национальности, что русских вымирает по миллиону в год, а деградирует по нарастающей несметное количество, что на их место уже так же миллионами завозят гастарбайтеров из Средней Азии, и что во многих российских школах русские дети превращаются в притесняемое меньшинство – все это, конечно, для русского человека обстоятельства прискорбные, но не решающие. Главное для него, чтобы от «нас» никто не отделился, чтобы вокруг все праздновали «наши» праздники и разделяли «наши» ценности, чтобы «нас» везде любили, уважали и боялись (правда, как это совместить, он вопросом не задается), короче, «жила бы страна родная, и нету других забот».

В итоге сегодня мы имеем государство, которое в причудливой, гротескной форме собрало в себе все характеристики «исторической России».

Оно стремится контролировать Евразию, то есть, как минимум, пространство бывшего СССР, при этом почему-то обижаясь, что ее не рассматривают как часть Единой Европы.

Оно одновременно навязывает народам этой Евразии, в первую очередь, мусульманским народам Кавказа и Средней Азии, западнические ценности и цивилизацию, при этом умудряясь ненавидеть сам этот Запад, является его сырьевым и цивилизационным придатком, но при этом постоянно распинается о своей «особой цивилизации», на которую этот Запад посягает.

Оно опирается на русских как на своих жандармов, при этом, не давая возможности самим русским самоопределиться как нации, обрести свою национальную территорию, контролировать и использовать ее для развития собственного племени.

Прощание с исторической Россией или прощание с русскими?

Русское «прощание с Россией». Истощение «русского ресурса» России. Возможности преодоления русского провала и причины их нереализации. Неосоветские проекты Крупнова и Кургиняна. Этнополитическая иерархия в новом СССР. Два варианта развития нерусской России: либерально-хазарский и неосоветский. Оценка данных альтернатив с точки зрения русского этноса. Наиболее вероятный сценарий распада России и возможность исторических неожиданностей. Пассивное русское большинство и активное русское меньшинство. Нерусское спасение России.

Закат России сегодня очевиден.

Конечно, известно выражение Горчакова о том, что Россия на краю пропасти, и там она находится уже тысячу лет. Однако А.М.Иванов, один из ветеранов русского патриотического движения совершенно верно писал об этом несколько лет назад следующее:

«Некоторые тешат себя иллюзиями: переживала, дескать, Россия и раньше смутные времена, однако, выходила из них и вновь возрождалась в блеске и славе. Однако в подобных умозаключениях не больше смысла, чем в бодряческом обращении к семидесятилетнему, больному человеку: «Полно, старина! Помнишь, когда тебе было тридцать лет, ты тоже тяжело болел, однако выкарабкался!»»

 

И проблема здесь не только в том, что в глубоком кризисе находятся две первые составляющие российской государственности: ее инфраструктура, экономика и армия, обеспечивающие ее функционирование в нынешних (евразийских) границах, и государственная идеология обосновывающая миссию этого государства в мире и саму необходимость его существования ценой все возрастающих издержек для собственного населения.

Куда важнее то, что начинается процесс разотождествления с Россией, своего рода «прощания с Россией» в сознании самого русского народа, пусть и меньшей, но наиболее активной и думающей его части.

Проявляется это по-разному.

И в непрерывно возрастающем физическом исходе из страны ее перспективных граждан, в большинстве своем русских, место которых занимают орды неквалифицированных, порой, не знающих русского языка гастарбайтеров.

И в озлоблении жителей окраинных территорий, таких как Калининградская область или Приморье, необходимостью стеснять себя в доступе к благам приграничных государств (визовые и таможенные ограничения) при наплевательском отношении к их нуждам центра.

И в нежелании все большего числа обывателей жертвовать своим рублем, комфортом, уже не говоря, о жизни, ради защиты и сохранения нынешних границ государства, его территориальной целостности, в частности, на Кавказе, которая оборачивается и все возрастающими вливаниями средств в регион, и постоянными терактами в российских регионах, и растущими межэтническими конфликтами, вызванными несовпадением ментальностей граждан русской и кавказской национальностей.

И в появлении новых идентичностей, таких как ингерманландская, залесская, сибирская и другие, распространении, пусть пока и на маргинальном уровне, регионалистских и сепаратистских идей и групп в тех или иных русских регионах. И в растущей усталости от России у все большего количества пока не ангажированных этими идентичностями русских, включая ее вчерашних патриотов, тех, кто еще вчера был готов насмерть стоять против «сдачи Кавказа» и с пеной у рта ратовал за «единую и неделимую».   

Основным катализатором этих процессов является главным образом то, что вненациональная, в значительной своей части этнически нерусская паразитическая прослойка, обрекающая русских на вымирание, деградацию и эмиграцию, в ответ на растущее озлобление последних, нарочито демонстрирует, что легко может обойтись и без них.

Не хотят за бесплатно работать русские? Не вопрос – завезем киргизов и таджиков.

Загибается без государственной поддержки русский малый и средний бизнес?

Не вопрос – будем иметь дело с азербайджанским и армянским.

Нет русских частных капиталов для развития дальневосточных территорий?

Какие проблемы – привлечем китайских бизнесменов и обсуживающий персонал.

Разрушена система подготовки русских профессионалов, квалифицированных специалистов, ученых? Привлечем иностранных ландскнехтов, не беда, ведь деньги от экспорта нефти имеются.

Русские призывники не могут поддерживать в воинских частях здоровые порядки? Поставим над ними дагестанскихи ингушских дедов.

Нельзя положиться на русских милиционеров при подавлении народных выступлений? Надо будет — привлечем людей Рамзана Кадырова.

Русские бабы не хотят рожать, обеспечивать страну новыми солдатами, налогоплательщиками, работягами? Компенсируем в статистике населения притоком иммигрантов, благо, графу «национальность» в паспортах уже отменили и подмены никто не заметит. А тем, кто заметит, впаяем 282 ст. и ужесточение антиэкстремистского законодательства, благо, политическим зэками по нему теперь предстоит греться вдали от родных краев с поражением в гражданских и профессиональных правах на оставшуюся жизнь. 

Очевидно, что русский ресурс России стремительно тает, и тает по естественным и, похоже, необратимым демографическим причинам. В свое время русские могли рожать и отдавать стране столько детей, сколько ей было необходимо рабочих рук, штыков, служащих. В начале ХХ века Менделеев прогнозировал, что в его конце русских должно быть пятьсот миллионов – понятно, что такое количество людей могло спокойно осваивать страну в границах не только РФ, но и Российской Империи 1913 года. Однако драматический ХХ век выбил и количественный массив, и качественное ядро русской популяции, ее генофонд, социобиологические основы ее воспроизводства.

Поэтому, несмотря на ужатие страны в границах примерно на одну треть, русские не справляются с удержанием даже нынешней Российской Федерации, причем, ситуация становится, чем дальше, тем хуже.

Что бы сделало в этой ситуации социальное и национальное, народное государство? Объявило бы главной целью, критерием и императивом то, что Солженицын назвал «сбережением народа», русского народа, включая в себя его всестороннюю реабилитацию, возрождение, обеспечение его вольготной, достойной жизни на своей земле, хозяйства на ней. Отказалось бы абсолютно от всего, что этому мешает, от проектов и направлений развития до территорий и внешнеполитических притязаний. Кинуло бы все ресурсы на восстановление у русских многодетности, репатриацию в Россию русских со всего мира, планомерное восстановление сословий и групп, без которых невозможна здоровая нация: крестьянства, рабочих профессий, массового малого и среднего бизнеса, управляющей и служивой элиты. Запустило бы для этого необходимые программы, системы отбора русских кадров, квот для таковых.  Оценило бы, развитие каких отраслей и территорий подъемно силами самого русского народа, а каких нет, приняло бы волевое и ответственное решение о том, как развивать последние так, чтобы это было в интересах русских и не посягало на их контроль над неприкосновенной, необходимой для просчитанного развития народа национальной территорией, все прочее заморозив, отдав в аренду или и вовсе продав за ликвидные активы.

Подобная политика, начнись она сейчас, в условиях наличия у страны стабильных и высоких нефтегазовых доходов, могла бы позволить в течение следующих пятидесяти лет переломить катастрофические тенденции развития русского народа, сохранить и восстановить русскую Россию, если не в нынешних границах, то хотя бы в значительной части таковых за вычетом заведомо неудерживаемых, балластных территорий.  

Однако ни для чего такого предпосылок и близко нет. Сегодня, если в условиях деградационного режима и появляются серьезные, осмысленные проекты развития, движения и идеология таковых, то отталкиваются они не от русских, а от России, не от вымирающего народа, которому надо элементарно выжить и сохраниться, а от державы, которой надо непременно быть великой и мировой. Подобные группы и настроения сегодня уже отчетливо оформляются в неосоветский проект, наиболее видными представителями которого являются Сергей Кургинян и Юрий Крупнов.

При все различиях между ними оба они сходятся в том, что возрождение и абмициозное развитие «великой державы» невозможно без реинтеграции постсоветского пространства и создания нового мобилизационного союзного государства, которое Сергей Кургинян обещает к 2018 году. Крупнов в отличие от Кургиняна является чистым технократом, эдаким стерильным русским государственником-интернационалистом, которого этнический фактор просто не волнует – есть задача, ее надо решить, какими силами, не имеет значения, не одними, так другими.

Кургинян же стратегический мыслитель, имеющий не только свою аудиторию, но и свои потенциальные влиятельные группы поддержки, на которые он, конечно, рассчитывает опереться при реализации своего проекта или же на которых он и вовсе рассчитан – в его этнополитической составляющей. Так вот, русские империалисты, державники, такие как Проханов или Калашников могут думать об этом что угодно, но Кургинян, конечно, отдает себе отчет в том, что русский ресурс, с трудом, на последнем издыхании способный удерживать даже государство в нынешних границах, без вариантов не сможет удерживать новый Советский Союз.

Конечно, на публику можно сказать, что будет создана новая, единая российская или советская мультиэтническая нация по типу американской, и на этом закрыть вопрос. Но это, конечно, только для пипла, который схавает. Элиты, серьезные аналитики прекрасно понимают, что у такой нации будут вполне конкретные этнические компоненты и что между ними будет выстроена вполне конкретная, пусть и неформальная политическая субординация. Мой анализ сил, на которые может опереться кургиняновский проект, позволяет мне представить ее следующим образом.

Первое – управленческая и силовая элита. Это кавказцы-христиане, а также «этнические мусульмане» проверенной секуляристской закалки, то есть, имеющие советское или российское светское воспитание, не только не практикующие свою религию, но и сознательно отрицающие необходимость и возможность этого. Такие люди могут составить неформальный панкавказский интернационал при условии, если заправлять в нем будут армяне, грузины и осетины, и иметь он будет «антиисламистскую» направленность.

Второе – финансовая бизнес-элита. Это, конечно, евреи, количественно усиленные ререпатриантами, которые вернутся под гарантии неосоветского проекта после ликвидации Израиля как еврейского государства. Спецификой данного режима, конечно, будет преобладание силовых структур над бизнесом, что учитывая патриотическую направленность новой государственной идеологии, можно будет легко делать, каждый раз накаляя градус популистского антисемитизма, пропорционально тому, насколько сильно будут зарываться богатые евреи. При этом, конечно, кавказская силовая олигархия будет растить и свою бизнес-элиту, которая будет подпирать еврейскую и в чисто экономическом отношении.

Третье – это лохи, интеллигенты-романтики, которые будут осваивать космос, изобретать новые технологии, строить футурополисы, по Калашникову, и т.д., то есть, реализовывать сам проект Неомодерна, финансируемый еврейским бизнесом под одобрительные аплодисменты кавказских патриотов великой страны. Это будут, конечно, русские, славяне и другие русскоязычные, включая, евреев-полукровок.

Четвертые – это мясо, рабочие руки, неквалифицированная рабочая сила. Это в первую очередь среднеазиаты, которых начнут еще более интенсивно равномерно распределять по всей территории Ымперии, постепенно, но планомерно вытесняя тающее русское население. Частично они могут быть сбалансированы украинцами, которых наверняка ожидают новые переселения в Сибирь и на Дальний Восток под эгидой новых проектов, строек и т.д.   

И, наконец, пятые – это парии этого государства, потенциальные враги народа, внутренние враги. Это будут различные недобитые бандеровцы, исламисты и ваххабиты, русские фашисты, а также – когда надо будет в очередной раз прижать еврейский бизнес – безродные космополиты и скрытые сионисты.

Последних будет представлять еврейская русскоязычная интеллигенция, бороться с которой будут, скорее, шутя, преимущественно натравливая на нее многонациональный советский плебс. А вот первых, то есть, различного рода национал-сепаратистов и религиозных фундаменталистов будут давить нещадно, всей мощью возрожденного советского государства, притом, с характерной кавказской, бериевской душевностью.

Увы, все это никакая не фантастика и не страшилка, а единственная этнополитическая возможность для воссоздания мобилизационного союзного государства. Других никаких нет и не будет, если даже в нынешних границах лидирующее положение в стране по факту все больше и больше занимают евреи и кавказцы.

Подсознательно понимая это, чувствуя этой своей шкурой, историческим подсознанием от опыта взаимоотношений с российским государством, русские все больше и больше дистанцируются от великодержавных абмиций.

 

Когда русские были растущим этносом, российское государство делало ставку на них, подчеркивало роль русского народа как «старшего брата», стремилось русифицировать образы нерусских государственных деятелей, внесших вклад в его становление. Сейчас же, когда русские стремительно тают, оказывается, что русских-то никаких и нет, разве что кроме многонародной политической нации, говорящей на русском языке. Так возникает вопрос, если русские больше не нужны России, нужна ли такая Россия самим русским?

Отрицательный или даже скептический ответ на него влечет за собой радикальнейшие исторические последствия как для России, так и для русских. О русских мы поговорим чуть позже, пока же нужно разобраться с Россией.

Дело в том, что, по большому гамбургскому счету, есть всего два пути, по которым может пойти страна.

Первый путь – это нынешняя деградационная хазарская система, которая неминуемо ведет ее к распаду, и в принципе, заинтересована в нем сама по двум причинам.

Во-первых, потому, что, будучи паразитической, проедающей ренту Советского Союза и Российской Империи, она не может и не будем поддерживать инфраструктуру (оборонную, транспортную, научную), необходимую и достаточную для нормального функционирования России в ее нынешних границах, включая реагирование на внешнеполитические вызовы.

Во-вторых, потому, что, будучи системой обслуживания трубы, она не заинтересована в избыточном и социально проблемном коренном населении, проживающем в европейской России.

Исходя из этих двух факторов, модно предполагать, что когда она доведет ситуацию до взрыва и распада страны, бенефициары этой системы прекрасно смогут перегруппироваться, создав сырьевое государство в зауральской России, главным образом Сибири, где проживает небольшое, разреженное население.

При том, в значительной его массе оно привозное, то есть, бескорневое, со значительным количеством ссыльного и криминального элемента, что делает его легко манипулируемым и управляемым со стороны сырьевых картелей. Грязную работу в нем смогут выполнять вахтовым методом гастарбайтеры, хоть из Центральной, хоть из Юго-Восточной Азии, тогда как элитный слой управленцев могли бы составить те же еврейские ререпатрианты из демонтируемого Израиля, которых вкупе с их уже имеющимися соплеменниками вполне хватит для контроля над этой территорией.

Второй путь развития – это как раз тот мобилизационный неосоветский проект, который предлагает Кургинян, и этнополитическая составляющая которого была описана выше. Этот путь, возможно, лучше для страны (только какой?) и, по словам Кургиняна, всего человечества (опять же, какого?), но как на счет русских как народа?

Надо сказать, что если первый вариант открывает перед русскими хоть минимальные, чисто гипотетические шансы перегруппироваться как этносу и создать одно или несколько собственных национальных образований на развалинах РФ, то неосоветский проект означает неизбежность растворения русского этноса без остатка в неосоветской «нации развития» с кавказско-еврейской элитой.

Конечно, надо ясно отдавать себе отчет в том, что и шансы при первом варианте именно что гипотетические и очень маленькие, учитывая в первую очередь незрелость русской контр-элиты. По этой причине русские националисты вместо того, чтобы создать на пятачке между Доном, Волгой и Белым морем компактное, но не такое уж и маленькое государство Русь (оно могло бы для начала консолидировать на этой территории порядка 50-70 млн. русского населения – аналог успешных Франции и Германии), скорее всего, дадут вовлечь себя в этническую мясорубку по периметру его южных (Кавказ) и восточных (Идель-Урал) границ. Она в свою очередь с высокой вероятностью приведет к вмешательству иностранных «миротворческих сил», реальной целью которых будет взять под контроль и вывезти из экс-России ядерное оружие, а также обеспечить безопасность транзитных путей для экспорта газа из Сибири через европейскую Россию, в чем будут заинтересованы страны континентальной Европы, но не заинтересованы США.

Тем не менее, история всегда хороша своей непредсказуемостью, а также возможностью вмешательства человеческого фактора, который почти никогда нельзя просчитать. В этом случае достаточно будет одного харизматического, провиденциально ведомого лидера калибра Ленина, который бы сумел поломать этот сценарий, вывести русских из неизбежной утилизирующей мясорубки через своего рода Брестский мир, создать в великорусском ядре европейской России мощное националистическое государство, вокруг которого через какое-то время смогла бы начаться перегруппировка Русского мира и реинтеграция на новых началах пост-российских (и не только) территорий.   

Шанс этот мал, но новый красный проект не оставляет русским и его, так как с того момента, как будет воссоздано гипнотизирующее и отключающее русский разум «сильное государство» с новыми Сталиным-Берией во главе, о будущем русского этноса можно будет забыть, разве что это государство само развалится под грузом противоречий между различными кавказскими и еврейскими группировками, раньше, чем сумеет размыть любую территорию преобладания русских.

Однако у этого проекта есть одна серьезная техническая проблема, которая, судя по всему, очень беспокоит сегодня г-на Кургиняна. Он говорит в этой связи об угрозе распада страны и призывает к созданию движения в защиту территориальной целостности России. Да, но это слишком общо, в том смысле, что непонятно, почему Россия должна распасться. Вот, Германия не должна распасться, Франция не должна распасться, Польша какая-нибудь не должна распасться, а Россия должна. А почему и как, спрашивается, может распасться страна, в которой 80% ее населения принадлежат к титульной национальности?

Скажем, в Казахстане казахов чуть больше половина, а об угрозе распада Казахстана всерьез никто не говорит. Почему? Наверное, потому что казахи в массе своей ощущают Казахстан своим государством, и стоят за него горой. А вот русские ощущают Россию таковой, чем дальше, тем меньше, причем, в особенности их политически активная и социально амбициозная часть, молодежь.

Однако в России живут не только русские и, зачастую можно услышать, что судьбу России решать не только им. Скажем, есть те же кавказцы-государственники, с уст которых не сходит известное выражение Расула Гамзатова: «Мы добровольно в Россию не входили, добровольно из нее и не уйдем». Сегодня каждый второй русский еврей – патриот, причем, чаще всего империалист, ястреб, особенно, если это еврей крещенный. Традиционно пламенными патриотами России являются армяне, которые постоянно пытаются доказать русским, что они не какие-то там чурки, а культурный христианский народ, союзник России на Кавказе.

И все же, и все же, загвоздка заключается в том, что цементом системы и костяком государственного аппарата, силовых структур, армии, по крайней мере, на нижнем и среднем уровне все еще остаются русские. И хотя определенные процессы их разбавления налицо, темпы дерусификации государственного аппарата пока объективно отстают от темпов стремительной депопуляции русских. А это означает, что если русские взорвутся в ближайшие 5-20 лет, то количества нерусских патриотов России будет недостаточно, чтобы поставить заслон русскому бунту, бессмысленному и беспощадному, даже если взявшись за руки, в защиту территориальной целостности на улицу выйдут Сергей Кургинян, Рамзан Кадыров и Владимир Соловьев. Оно, конечно, в дело можно будет вести батальон «Восток», но гарантий того, что если из повиновения выйдут русские армейские части, все это не закончится румынским сценарием, у государственников нет.    

Поэтому борьба идет на два фронта. Конечно, государственная пропаганда или резервные, как бы оппозиционные ресурсы вроде «Сути времени» Кургиняна, ведут пропаганду в защиту государственного патриотизма и, конечно, находят свою поддержку. Больше того, в целом государственно-патриотические настроения разделяет и поддерживает значительное большинство русского населения. Однако же государственников это не очень-то обнадеживает, потому что они прекрасно отдают себе отчет в том, что определяющим историю является не пассивное большинство бюджетников, ветеранов и прикупленных румоловцев, а инициативное меньшинство – думающая и активная часть нации, которая в этих ценностях все больше разочаровывается.

Посему основной упор пока делается не на пряник, а на кнут. 282 ст.УК, запрет на переосмысление истории ВОВ, множащиеся списки запрещенной литературы – все это хорошо известно. Однако этого мало.

Интересна в этой связи относительно свежая статья известного пророссийского мусульманского журналиста Рината Мухаметова«Мусульмане должны взять на себя ответственность за спасение России на себя», в которой он призывает запретить разговоры о возможном распаде России, а в виде ее защитников выступить не кому-то, а российским мусульманам.

Мы здесь выведем за скобки разговор о том, какой резон российским мусульманам выступать в роли «последнего батальона фюрера» — о том, в каком положении в России находятся мусульмане, мы собираемся поговорить позже.

Сейчас нам интересен этнополитический аспект «российской проблемы».

Мухаметов пишет: «И еще рецепт: может быть, для того, чтобы сохранить единство России надо ее главой избрать нерусского. Например, Минтимера Шаймиева. В Америке же стал президентом чернокожий, отец которого еще и мусульманин. Хотя всего лишь 50 лет назад там была сегрегация.

Говорят же, что если бы в свое время СССР возглавил Гейдар Алиев, а не Михаил Горбачев, то и Союз бы, скорее всего, не развалился, а эволюционно реформировался».

В сухом остатке получается достаточно откровенно: Россия может сохраниться только в том случае, если ее возглавят нерусские, а русским заткнут глотки.

Ну, что же, вполне логично. Остается только один вопрос: силенок-то хватит? Не рановато ли хоронить русских, вынуждая их таким образом сыграть на опережение и торпедировать «Россию не для русских»?

Возможна ли Другая Россия?

Два сценария «Заката России»: конец «исторической России» и страны как таковой. Неизбежность конца «исторической России»: конфликт ее цивилизационной и этнодемографической ипостасей. Потенциал для обновленной России. Возможности эволюционного решения «русского вопроса» на платформе социал-федерализма. Конвенциональное национальное государство. Возможности и перспективы сохранения и интеграции Кавказа. Автохтонистское североевразийское государство.

Когда мы сегодня обсуждаем Закат России, надо понимать, что речь идет о двух сценариях такового. Первый – это закат именно исторической России, страны, стоящей на тех трех китах, которые были описаны ранее. Второй – это закат страны с таким названием и в таких границах в принципе, ее распад на множество частей, из которых сформируются новые страны и государства.

«Историческая Россия» обречена в любом случае, хотя бы потому, что взаимоисключающими являются две ранее неразрывно связанные ее парадигмы.

 

С одной стороны, цивилизаторская сущность государства в качестве орудия некоего наднационального целеполагания, того, что сегодня обычно называют «имперством» и, что, на мой взгляд, не совсем точно отражает суть дела, так империи тоже бывают и могут быть разными. С другой стороны, сохранение русского демографического большинства и облика России, несовместимого ни с одним из вариантов цивилизаторской парадигмы развития, ни с либерально-деградационным, ни с неосоветско-мобилизационным.

Это значит, что сохранение России как государства в принципе требует кардинального отказа от одной из основополагающих черт, характерных для нее с момента ее возникновения и по нынешний день, то есть, для «исторической России», формами которой, действительно, являются и Московская Русь, и Петербургская Империя, и Советский Союз.

Либо это государство и дальше продолжит свое развитие по цивилизаторскому пути, пожертвовав демографическим доминированием русского народа, объективно проваливающегося в демографическую яму и не успевающего за потребностями его развития, что в свою очередь неизбежно будет усиливать уже возникший русский антироссийский сепаратизм. Либо цивилизаторский зуд будет преодолен, а государство кардинально преобразовано и впервые, впервые за всю свою историю принципиально развернуто лицом к своему коренному населению – как к русским, так и другим народам, тесно с ними связанным, в первую очередь угрофинским и северотюркским.

Такое государство было бы теоретически возможно при смене не только идеологической, но и всей символической и мифологической его идентификации. Его принципиально новая, подчеркнуто аскетичная и компактная столица должна была бы быть учреждена в географическом центре страны: на Урале или в Сибири, оптимально, построена заново, как в свое время Петербург. Она не должна преемствовать мифологию предыдущих экспортно-ориентированных столиц, а напротив, быть политическим центром принципиального иного типа – самодостаточной, ориентированной внутрь себя России.

Это значит, что должно появиться и новое историческое самосознание, доктрина, не по линейной схеме «Московия – Империя – СССР против внутренних и внешних врагов», но с пониманием Новой России как собирательного феномена, в котором находят примирение такие вчерашние антагонисты как Москва и Новгород, Русь и Булгария, евразийство и европеизм, терские казаки и имам Шамиль, коммунисты и белогвардейцы, красноармейцы и бойцы генералов Власова и Краснова, и т.д., и т.п. Понятно, что внутри этого плюрализма каждый останется при своих, и задачей государства будет не насаждать единство и примирение железом и кровью, но стоять над схваткой, точнее, гражданской дискуссией различных групп.

Эта Россия в свою очередь возможна только как страна равноправных и самобытных регионов и земель со своей историей и культурной спецификой, а значит, не только на словах, но и принципиально федеративным или даже конфедеративным государством, основанным на принципе: «сильные регионы – сильная Россия», а не наоборот.

Соответственно, вмешательство, интервенция центра в дела регионов была бы возможной только для поддержки местного самоуправления и устранения гнета кринимала и коррупционных кланов с предоставлением возможности местному люду в остальном определять свою судьбу самому.    

Решит ли это пресловутый русский вопрос? Что ж, он приобрел слишком запущенный характер, чтобы его можно было решить сверху, политическими методами. Но это бы благоприятствовало выправлению положения русских в долгосрочной перспективе по следующим причинам.

Во-первых, это бы освободило русских как основное население страны от выполнения амбициозных задач и обеспечения проектов, ложащихся на них тяжким бременем и требующих возрастающего привлечения иностранных ресурсов. Сюда входит категорический отказ от выполнения мировых миссий и конфронтации с любыми мировыми центрами силы, будь то Запад, Китай и Исламский мир, а также постсоветские страны, провозглашение принципиального нейтралитета и разумного изоляционизма, невмешательства в дела иностранных государств и конфликты между ними.

Если во главу угла были бы поставлены потребности конкретных регионов и местных общин, их людей, то главными целями такой России стали бы увеличение уровня и качества человеческой жизни, улучшение социальной защищенности, самоощущения людей. Не приходится сомневаться, что местными и региональными сообществами с широким самоуправлением была бы эффективно решена и проблема иммиграции – либо путем политики пределов развития, либо посредством установления четких правил, по которым для решения тех или иных задач могут привлекаться иммигранты, как это происходит во многих западных странах или странах Залива.

Во-вторых, это дало бы возможность русским как этнической системе, предоставленной самой себе, инстинкту собственного самосохранения, запустить процесс перегруппировки в виде появления новых форм культурной и социальной жизни, становящихся точками регенерации этноса.

Все, что нужно русским для этого – это свобода в виде появления самоуправления и независимого суда, устранения бюрократического произвола и гнета, а также участие граждан в доходах от природной ренты, то есть, распределение средств, полученных от экспорта сырьевых богатств страны не только в абстрактные «национальные проекты» и «госпрограммы», а в карманы всех ее граждан, как это происходит во многих странах Залива.

Таким образом, если преобразовать Россию на принципах этнократического национализма не представляется возможным по ряду объективных причин, то политика своего рода социал-национализма, не направленная против каких-то этнических групп, но высвобождающая самих русских из под гнета централистского, подавляющего все и вся государства, с превращением его из податного населения в нацию, автоматически создала бы в России конвенциональное национальное государство большинства. Это значит, что если это государство не будет служить интересам узкой, паразитической вненациональной элиты и не будет рассматривать свое коренное население как топливо для сверх-идей и сверх-целей, а напротив, будет исходить из всесторонних интересов его граждан, то русские, составляющие большинство населения, автоматически станут и основными выгодоприобретателями такой политики.

Что касается Кавказа, его сохранение или напротив вывод за пределы такого государства, на самом деле, упирается в простой вопрос, а именно идентичность кавказцев. Совершенно очевидно, что формирующаяся общекавказская идентичность будет основана главным образом на Исламе. А это означает, что успешно интегрировать кавказцев и их идентичность в российскую возможно только при условии, что последняя сама будет в значительной степени исламской. Надо подчеркнуть, что речь идет не о кавказизации русского общества, что неизбежно оттолкнет русских, но, напротив, о русификации исламской идентичности, что возможно через выдвижение на значимые позиции внутри российской элиты значительного количества русских мусульман и исламофилов, влияющих на ее политику, и выступающих в качестве медиаторов между русским и кавказским сегментами общества.

Готова ли Россия к такому кардинальному развороту лицом к Исламу, причем, на  государственному уровне? Даже при самых благожелательных прогнозах сегодня это кажется фантастикой. Скорее, представляется, что исламизация русского общества будет идти естественным путем, что будет неизбежно в случае освобождения российского ислама от государственного пресса, без чего невозможно стратегическое сохранение в России даже северных тюрок. Однако целенаправленный протекционизм государства в пользу одной из групп, опять же, будет возможен только при сохранении его централистского характера, то есть, смене вывески при сохранении сущности, тогда как Новая Россия станет возможной только при условии децентрализации и формировании ее элиты снизу вверх, на условиях естественного соотношения общественных групп. 

Это значит, что уставшей от исторических сверхнагрузок России было бы лучше миром разойтись с переживающим пассионарный перегрев Кавказом, со своей стороны сделав все, чтобы помочь оформиться такой его архитектуре, которая с одной стороны будет естественной для него и в силу этого устойчивой, с другой стороны, сделать все для установления с ним стратегического добрососедства, для чего могут быть использованы в качестве посредников и отечественные мусульмане, и иностранные партнеры, такие как Турция.

Сама же Россия в этом случае самоопределилась бы в качестве автохтонистского североевразийского государства восточных славян, угро-финов и северных тюрок, с ведущей ролью русского этноса и значительной — татарского меньшинства, по аналогии со статусом шведов в Финляндии.

Путинизм: реставрация «исторической России» вместо создания Новой

Владислав Сурков и несостоявшаяся «национализация будущего». Провал Кремля на исламском и русском направлениях. Несостоявшаяся Новая Россия и возрождение старой. Новая Хазария против русских и мусульман. Задачи исламского и русского сопротивления в Северной Евразии. Ловушка русского самосознания: конфликт мнимого европеизма с мнимым евразийством. Русские и Россия: «Выжатый муж и баба-стерва». Национал-анархизм и национал-коммунитаризм как парадигма русского сопротивления.

Но возможно ли все это в принципе?

Уже с конца 90-х годов не имея иллюзий в отношении исторической, т.н. «имперской» российской государственности, в 2006-2007 гг. у меня, было, забрезжила надежда на то, что Новая Россия может состояться.

Надежда эта была связана с первыми впечатлениями от ее архитектора Владислава Суркова.

 

Мне довелось общаться с Сурковым один раз в составе делегации неформальных исламских авторитетов, которых пригласили в Кремль для обсуждения возможностей выхода из государственно-исламского противостояния. В связи с этим речь шла о возможности поддержки государством независимого исламского проекта, верного достаточно жестким ценностным принципам Ислама, но при этом признающего Россию как родину для ее мусульман и пытающихся созидать идентичность российской исламской общности. На той встрече Сурков говорил очень правильные вещи, в частности, о том, что новая идентичность российской нации должна вбирать в себя идентичности всех образующих ее групп, причем, при этом не пытаться их ассимилировать, принудить отказаться от своей сущности, но покрывать их созданием пространства общих возможностей, перспектив, предполагающих диалог, пусть и конфликтный, но при гражданском сосуществовании, соработничестве. Тогда же появились и его тексты вроде «Национализации будущего», и интересные инициативы в области «Русского проекта».

Все это позволяло надеяться на новое начало, учитывая то, что, как казалось, «серый кардинал» Кремля делал заявку на начало решения двух основополагающих для политического будущего страны вопросов – русского и исламского, причем, не в ущерб друг другу, но через создание некой динамичной российской идентичности, могущей расположить к себе, привлечь через создание значительных возможностей частные этнические и конфессиональные идентичности и проекты.  

Однако практическая реализация этих начинаний быстро свела подобные надежды на нет. В частности, во время первой же встречи с Василием Якеменко, которому Сурков поручил курировать практическую реализацию этого проекта, мне как одному из двух переговорщиков с исламской стороны стало ясно, что он понимает его не как это было озвучено Сурковым, но как наем на работу и принятие на себя безоговорочных обязательств «служить родине» — на тех условиях, которые она сама для этого определит. На таких условиях исламские лидеры отказались входить в такой проект, хотя просочившаяся о нем информация, неоправданные ожидания и очернение со стороны конкурентов потом еще долго аукались некоторым из них, причем, больше всего автору этих строк.

Сегодня подобные же идеи исходят от Максима Шевченко, однако, не сомневаясь в том, что лично он разделяет их искренне, никаких надежд на все это уже больше нет. За прошедшие с тех пор годы государство недвусмысленно показало, что отрицает возможность сколь-либо реального диалога с Исламом, больше того, считает само наличие в России подлинного Ислама, как он есть в его канонических и юридических первоосновах, неприемлемым для государства. Поэтому вся государственная политика в этой сфере направлена на то, чтобы извести любой реальный Ислам, который отсылает своих последователей к первоисточникам и классическому наследию их религии, будь то пресловутые ваххабиты или вполне реальные суфии вроде брошенного за решетку миролюбивейшего главы издательства «Сад» или последователей турецких суфийских групп.

Были смещены, затравлены, вынуждены покинуть Россию многие авторитетные исламские лидеры, которые годами принципиально удерживали своих последователей от вовлечения в вооруженное противостояние с государством, за что принимали на себя удар критики со стороны радикальных единоверцев. Десятки общепросветительских исламских книг были запрещены как экстремистские, разгромлены основные исламские издательства. Мусульманам продолжали подбрасывать оружие, кидать в тюрьмы, фальсифицировать дела – и все это на территории только материковой, «мирной» России, не считая охваченного вооруженным противостоянием Кавказа!

Апофеозом этой политики стало явное намерение Кремля извести последнюю из официальных, умеренейшую, мягко говоря, в глазах мусульман структур – Совет Муфтиев  России, которая для государства, видимо, тоже стала слишком независимой за ее строптивую позицию по ряду вопросов государственно-церковных и государственно-исламских отношений. Зачистки, сопровождающие этот процесс, сегодня уже не оставляют почти ни у кого никаких сомнений, что Российское государство – не мифическая Россия, которую рисовал в своих миражах Сурков – а вполне реальная, которая изначально возникла на исламофобской закваске и продолжает на ней стоять, что эта Россия не оставит своих мусульман в покое.

Не лучшим оказалось и положение в области «Русского проекта». Сколь либо независимые, при том также возлагавшие надежды на диалог с Кремлем, организации запрещены и разгромлены, тюрьмы забиты политзэками по пресловутой 282 ст.УК, реальные националисты отсечены от участия в выборах, и, как и в случае с мусульманами, вынуждаются идти под зонтик лицензированных Кремлем марионеток вроде ЛДПР.

Нет, так и не появилось никакой Новой России – приходится это признать в начале нового десятилетия с констатацией того, что после непродолжительной оттепели, вызванной неразберихой и слабостью власти 90-х годов, вновь восстановилось то государство, каким оно и было всю свою историю по отношению к своим людям, к своим коренным народам и общинам прежде всего.

Да, не всем патриотам этой «исторической России» нравится ее нынешний облик, но тут уж ничего не попишешь. Выпав в 1917 году из западного проекта, пройдя через советский, и бросив на полпути и его, в итоге Россия, разгромленная, искураженная, вновь вернулась к единственно возможному в ее ситуации положению периферийной державы, саттелита западной цивилизации, но уже без надежд попасть в ее ядро, в ее первый или хотя бы второй эшелон.

Теперь это уже новая Хазария, еще не до конца оформившаяся, учитывая мешающий этому балласт в виде слишком многочисленного русского населения и начинающих вспоминать о своих религиозных корнях, о своей исламской цивилизационной идентичности мусульман.

Именно две эти группы сегодня и являются врагами этого государства, как они были ими во времена пугачевского восстания, о чем наглядно свидетельствуют списки запрещенной литературы и политических узников, примерно поровну распределенные между русскими националистами и мусульманами.

Вдвойне прискорбно в этой связи то, что те русские диссиденты, которые начали понимать историческую сущность российского государства как в лучшем случае безразличного к интересам русских, все равно продолжают оставаться заложниками его шовинистической, антиисламской мифологии, въевшейся в плоть и кровь русских верноподданных. Сегодня их лидеры и кураторы, прикрывающиеся «нацдемами» или «НС», убеждают их в том, что единственная надежда на избавление от российского государственнического гнета находится на Западе, следовательно, если Ислам угрожает Америке и Европе, то он и враг «арийской Руси».

Такие люди либо не понимают сами, либо стремятся не дать понять своим сторонникам, что в мультирасовую помойку Запад превращает как раз иудеохристианская либерально-капиталистическая цивилизация, кровно заинтересованная по многим причинам в привлечении иммигрантов, но при этом смертельно опасающаяся нежданно-негаданно пришедшего вместе с ними Ислама.

Мусульмане же, в том, что касается традиционных мусульманских народов, ведут борьбу в первую очередь за избавление своих земель от гнета этой цивилизации безбожия, за восстановление единого исламского пространства развития и образа жизни на своих землях, которые продолжают оккупироваться крестоносцами, несущими с собой смерть миллионам мирных жителей.

При этом коренные европейцы и белые американцы принимают Ислам, приходя к нему из самих европейских духовных предпосылок, сформулированных Гете и Ницше, Толстым и Хлебниковым, Рене Геноном и Роже Гароди, Юлиусом Эволой и Клаудио Мутти. Кто может им запретить это, если речь идет о светском государстве со свободой совести и вероисповедания? Если же речь идет о возрождении чисто христианской Европы, то пусть последняя сперва разберется с гей-парадами на своих улицах, после чего можно будет поставить вопрос, могут ли в ней жить мусульмане как религиозные меньшинства по аналогии с христианами в исламских странах или те и другие должны переселиться к своим единоверцам.

Та же ситуация экстраполируется и на русских. Разве в их интересах сегодня подавляют Ислам в мусульманских землях, пытаясь снова затаскивать туда русских переселенцев и организуя программы по переселению кавказцев вглубь России? Мусульмане, приверженные своей религии, хотели бы прежде всего жить по своим законам на своих землях, в своем исламском обществе. Кавказцы скорее всего сами, потому что уж слишком далеко зашел ментальный конфликт между ними и русскими, ну, а вопрос об их репатриации в родные края можно будет поставить лишь после окончательного размежевания. Татары, башкиры в принципе с трудом отделимы от России после веков сосуществования, когда и земли вперемешку, и народы разбросаны, однако, продолжение политики подавления Ислама или ненависти к нему тех же «нацдемов», отказ признать его полноправной коренной религией России, в итоге не оставит вариантов и им.

Миной, заложенной под русское самосознание в этом отношении, является и противостояние между мнимым евразийством и мнимым европеизмом. На самом деле между двумя этими началами нет никакого антагонизма, если под первым понимать гармоничное сосуществование и добрососедство между народами Евразии, а под вторым реальную приверженность европейским корням, которыми обладают не только русские, но и потомки булгар, финнов, да и часть тех же кавказцев.       

Ну, а что же русские? Те из них, кто прежде всего русские, а не россияне, то есть, народ, а не государственное тягло, должны понять, что сегодня они оказались в положении вымотанного мужа, который много лет прожил с любимой им, но не любящей его женой-стервой. Пока муж был сильным, здоровым, мог работать и исправно выполнять супружеский долг, жена терпела его рядом с собой, имитировала какую-никакую заботу и верность. Но как только он подорвал свое здоровье, обеспечивая ее же, и стал ненадежным как кормилец и мужчина, отношение моментально изменилось. Хорошая, любящая жена взялась бы в этой ситуации поддержать мужа, выходить, помочь ему снова встать на ноги, чтобы с ним потом жить, да жить. Но стерва думает иначе – не может этот, найдутся другие, а этот пусть доживает свою никчемную жизнь, топя горе в бутылке.

Этому мужу в такой ситуации можно посоветовать прежде всего перестать убиваться из-за жены и ждать, когда же она одумается и вернет к нему свое расположение. Не стоит в его положении и кидаться в крайности, тут же бросаясь в тяжбы о разделе имущества и детей. Первое, что нужно сделать в его положении – перестать пить, придти в себя и неотложно заняться здоровьем, чтобы не сдохнуть в самое ближайшее время. Все остальное – женщины, имущество, социальные перспективы придет и решится само собой, когда произойдет перелом в его сознании и он заново обретет смысл жизни уже в самом себе, а не в жене-стерве.

Если от этой аллегории возвращаться к историческому моменту дня, то ситуация Заката России таит в себе два вопроса и угрозы одновременно.

Первое – смогут ли русские найти силы для жизни без России и после России, то есть, начать существовать как этнос, народ, а не как продукт исключительно государственной сборки, который без нее рассыпется и растворится в других народах за несколько поколений.

Второе – это самообольщение возможностями от распада России, который даже при утвердительном ответе на первый вопрос, русской проблемы не решит.

Иллюзии о том, что в случае краха Московской Империи на ее обломках автоматически возникнут новые русские нации ингерманландцев, уральцев и сибиряков, легко разбиваются об то, что дееспособные наследники и элементы таковых были давно зачищены Российской Империей и дозачищены Советской властью.

Сегодня за редкими исключениями у нас в принципе по всей стране живут одни и те же постсоветские люди, неспособные к самоорганизации и объединению на принципиально новой основе, с одними и теми же постсоветскими «элитами», которые этим пользуются. Поэтому случись завтра развал России, и ситуация в новых государствах достаточно скоро не будет ничем принципиально отличаться от нынешней. С той лишь, возможно, разницей, что постордынская Россия легитимизировала подавление своего населения его защитой от внешнего врага, а ее построссийские осколки, напротив, придут к исконно ордынской ситуации, когда князья оправдывали свою власть над народом получением от этого врага (хозяина, неважно) ярлыка на княжение.

Поэтому стратегия русского сопротивления должна иметь только долгосрочный характер и исходить из необходимости перегруппировки этноса, его регенерации и перезагрузки всей социальной матрицы его существования. Будь то Россия или государства на ее обломках, эффективное взаимодействие с ними с позиций силы со стороны русских смогут осуществлять только группы, которые сумеют эффективно объединить людей не под верхушечный проект (России или, там, Сибирской республики), но низовой проект той или иной общины, органической общности или группы, объединенной по естественному принципу самоорганизации.

Не «национал-демократия», которая снова привяжет аморфное русское население к государственным идентичностям, пусть и более локального уровня, но своеобразный «национал-анархизм» или национал-коммунитаризм, оплотом которого станут дееспособные низовые объединения, образующие жизнеспособную сеть – единственная возможность для русских как для этноса выйти на уровень оформления собственной субъектности в Большой Евразии в любой из ее возможных форм.

Но это уже с очевидностью требует от нас ясного понимания того, существуют ли русские как такой этнос, а не только податное население России, и что они собой представляют и должны представлять для этого.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*