Советская цивилизация

Сталин

От Хрущева до Горбачева

Советская цивилизация и русский народ

На пепелище Советской цивилизации

Культура и «Совок»

«Советский проект»


Советская цивилизация

Регионализация, фашизм и коммунизм как три сценария развития России в XX веке. Понимание коммунизма как навязанного России феномена и как особого национального пути. Коммунизм как западная цивилизационная ересь на маргинальной русской почве. Что дал России советский проект? Всемирно-исторический характер советской цивилизации. Советский период как пик могущества России.

ХХ век стал для русских веком великого взлета и падения. Впрочем, можно сказать, что это был век двух падений и одного взлета, по траектории: «падение – взлет – падение».

 

После падения Февраля 1917 года могло показаться, что Россия стала жертвой своей гонки с метрополией западной цивилизации, за право быть ее частью, того, что В.Л.Цымбурский назвал русским стремлением «похищения Европы».

 

В этой катастрофе у страны были  три возможности.

 

Первая – медленная ликвидация при власти леволиберального правительства, русского аналога Веймарской республики, под эгидой которой со временем могли вызреть правые авторитарные режимы в регионах и на периферии Империи, о потенциале которых мы рассуждали ранее.

 

Вторая – это русский фашизм как реакция на такую веймаризацию, в том числе ее консервативные последствия в виде фашистского режима Дольфуса в Австрии или баварского католического сепаратизма, их русских аналогов. Однако надо признать, что то, что Россия, давшая консервативной мысли Леонтьева, Россия с ее многомиллионным протофашистским Союзом Русского Народа, не смогла сформировать полноценный русский фашистский проект и сорвалась в полную противоположность ему, является глубоко закономерным и провиденциальным.

 

Поэтому в итоге реализовалась третья возможность – не перегруппировка культуры с ее вхождением ли в западную цивилизацию на правах локальных компонентов, культурной ли реакции в виде региональных фашизмов или фашизма общерусского, но рывок к созданию принципиально новой, альтернативной мировой цивилизации.

 

Этот проект, получивший известность под названием «советского», повлек за собой действительно тектонические изменения всего ландшафта не только русского, но и общемирового бытия.

 

Советская цивилизация бросила вызов классическому капиталистическому империализму Запада, которому она противопоставила уникальный симбиоз марксистского интернационализма и русского пролетарского империализма, фактически созданного еще Лениным, а не Сталиным, как принято считать. Это изменило весь международно-правовой и политический порядок, покончило – на время существования этой двухполярности – с его прежним европоцентричным характером, заставив западный империализм признать весь остальной мир в качестве формально равноправного, чего никогда не было до того, как это блестяще доказывает Карл Шмит в своем юридическом исследовании «Номос Земли в международном праве jus publicum europaeum».

 

Советская цивилизация, а не классическая модернистская Запада, привела к жизни национальные государства в странах Третьего мира, создание которых стало результатом поддержанной СССР национально-освободительной борьбы не только коммунистов, но и левых националистов – борьбы против Запада, Модерн которого предполагал национальное государство для метрополии империализма, а не его колоний.

 

Советская цивилизация с ее ориентацией сперва на экспорт социалистической революции, а затем на поддержку социалистических и рабочих движений во всем мире, вынудила Запад в борьбе с ней создать принципиально новый социальный порядок у себя и, скрепя зубами, признать его у других, там, где победили поддержанные СССР национально-освободительные движения, чего не было до того и чего уже не будет после. В этом смысле разгром показательно национально-освободительно-модернистского Ирака открыл эру деконструкции вновь ставшим мировым гегемоном капиталистическим Западом таких национальных государств, как его цивилизационный симбиоз с ревизионистским Китаем открыл эпоху деконструкции социальных завоеваний на самом Западе.

 

Все это всемирно-исторические последствия кратковременного советского цивилизационного проекта, которые тем очевиднее можно признать, чем стремительнее становится их исчезновение, начиная с краха СССР и до наших дней.

 

А что же советская цивилизация принесла с собой самой России? 

 

Прежде, чем перейти к рассмотрению этого вопроса, надо вновь сделать важное методологическое замечание. Было бы ошибочным понимать советский проект одним из двух образов.

 

Первое – как нечто внеположное России, тем более, навязанное ей какими-то внешними злыми силами, как это делают русские патриоты-антикоммунисты. Советская цивилизация зародилась из разных компонентов, как российских, так и нет, но состоялась на базе именно русской культуры, ее кризиса, представляя собой скачок из нее в принципиально новое состояние.

 

Второе – как некий непрерывный путь национального развития, «особый русский путь», чуть ли даже не «русскую идею», как это делают русские патриоты-коммунисты. Конечно, советский проект, хотя и аккумулировал в себе некие потребности России национально-модернистского этапа, и решал их специфическим образом, все же не был «русским проектом» в «цивилизационном» значении (т.е., когда цивилизация, по Данилевскому, понимается как обособленный от других «культурно-исторический тип») и не сводился к нему, как это представляют сегодня коммунисты-ревизионисты «русофобского» (Валлерстайн) или «русофильского» (С.Кара-Мурза) направлений.

 

Русские, в первую очередь в лице их революционного авангарда вложились в советский проект как в свой национальный, но при этом, все же, это был мировой, универсалистский проект, а не чисто российский (в цивилизационно-геополитическом значении), как это пытаются представить Валлерстайн с Кара-Мурзой.

 

Первооснова советского проекта – марксизм была результатом развития западной цивилизации, русская же его версия – марксизм-ленинизм была следствием облучения ею России, с одной стороны, и ее периферийного положения по отношению к ее цивилизационным процессам, с другой стороны. Русский коммунизм стал следствием неспособности России вписаться в цивилизационное ядро западной цивилизации (при желании всего русского общества, включая и большинство марксистов, сделать это), породив тем самым цивилизационную альтернативу не только для России, но и для многочисленных азиатских и иных стран (будущего) Третьего мира, оказавшихся в сходной ситуации. С одной стороны, это вовлеченность в цивилизационные процессы внутри западной миро-системы (мир-экономики), с другой стороны, колониальный характер этого участия, закрепления им их периферийного характера и вытекающей из нее отсталости.

 

В этом смысле советский проект представлял собой цивилизационную альтернативу, Другой Модерн, решающий проблемы развития участвующих в нем обществ и стран тем способом, которые было невозможно решить внутри западной цивилизации и в рамках классического модерна, ограничившего в тот момент число его бенефициаров.

 

Что в этом смысле советский проект дал России?

 

Он дал ей возможность догоняющего цивилизационного развития на равных с Западом и по альтернативной модели, оспаривающей западную (капиталистическую) в мировом масштабе.   

 

Теоретически, по цивилизационному (идеологическому) замыслу, вставшие на этот путь страны, объединившись в равноправный союз народов, могли развиваться, опираясь как на собственные силы, так и на интернационально-рабочую взаимопомощь, независимо от западного капитала, навязывающего им одностороннюю специализацию и отсталость. Во многом оно так и было, по крайней мере, опираясь именно на эту идеологию, и эту солидарность многие освободившиеся от колониальной зависимости страны сделали то, на что у них не было шансов в качестве капиталистических звеньев миро-экономики.

 

Возвращаясь к России, надо сказать, что такой советский интернационализм часто клянут именно с российских национал-патриотических позиций. Справедливо ли? Но только не в сравнении с пресловутым национал-капитализмом. Если, будучи капиталистической страной, в конце XIX – начале XX века Россия все больше скатывалась в зависимость от западного капитала и становилась объектом манипуляций и провокаций со стороны его политических инструментов (ведущих империалистических держав и политического масонства), то коммунистическая Россия не только была полностью экономически и политически независима сама, но еще и стала ведущей страной социалистического лагеря. Платить приходилось в обоих случаях, однако, если в первом случае за свою несамодостаточность, то во втором за независимость и лидерство в мировом масштабе.

 

В рамках этой цивилизационной системы страной были решены задачи догоняющего развития: ускоренная индустриализация и урбанизация, создание военной промышленности, прорыв в космос, обретение ядерного оружия, развитие фундаментальной науки, собственных школ и систем медицины и образования, словом, всех атрибутов, которые отличают именно техническую цивилизацию.

 

Иммануил Валлерстайн настаивает на том, что экономически советская система все равно была вписана в мир-экономику, метрополией и сердцевиной которой оставался западный капитализм. Здесь в нем уже, наверное, говорит характерный для классических левых экономический детерминизм.

 

О цивилизационной, именно цивилизационной самостоятельности СССР наглядно свидетельствует история Второй мировой войны, в которой он сумел выиграть в резком контрасте с дореволюционной Россией. Почему? Не только потому, что в СССР была создана такая мобилизационная система, которую была неспособна создать капиталистическая Россия, хотя это и было определяющим фактором. Но и потому, что в отличие от России, которая была игрушкой в руках интересов Антанты, причем, обреченной быть списанной на свалку истории, СССР реально претендовал в этой войне на мировое господство и имел неплохие шансы его завоевать.

 

А произойди это (что остановило только непредвиденное Сталиным, самоубийственное нападение Гитлера на СССР), и можно было бы посмотреть, чего бы стоила вся экономическая гегемония западной миро-экономики с советскими танками на улицах Парижа и Лондона. Кроме того, очевидно, что все время, что советский проект развивался именно как амбициозный проект, претендующий на мировую цивилизационную гегемонию (то есть, до Хрущева и его ревизионистского курса), сотрудничество с Западом в области экономики использовалось для стремительного преодоления зависимости от него. 

 

Полезно взглянуть на этот вопрос и со шпенглеровской точки зрения. Если исходить из того, что каркасом, становым хребтом мировой цивилизации является мировой город, т.е. совокупность мировых городов, выпирающих в качестве своеобразных штабов и центров космополитической системы, связанных между собой кровеносными артериями финансов и информации, то будет видно, что советские (в широком смысле, коммунистические) мировые города резко отличались от западно-капиталистических именно цивилизационно. Причем, как и в случае с капитализмом это нельзя объяснить каким-то национальным преобладанием, ведь цивилизация в отличие от культуры не знает определяющей роли этничности. Просто в одном случае характер и структура мировых городов определялись логикой капиталистической, финансовой цивилизации, а в другом — советской, рабочей, унифицирующей все страны и народы на один лад, но отличным от первой образом (отсюда и очень точная формула про «культуры» советской цивилизации – «национальные по форме и социалистические по содержанию»).

 

Советский период впервые за всю ее историю охарактеризовался цивилизационной независимостью России и таким подъемом ее геополитического и геоэкономического могущества, которого она не знала никогда за всю свою историю. Именно в это время Советская Россия была явным военно-политическим лидером цивилизации, которая включала в себя кроме территории СССР половину Азии (Китай, Вьетнам, Северная Корея, Камбоджа), половину Европы (до Берлина включительно), часть Африки, Южной Америки, а также союзнические, нейтрально-дружественные страны Третьего мира (Индия, арабские государства). При всем при этом страна активно развивалась сама, укрепляла свою промышленность, оборону и науку.

 

Именно в это время «русских», ставших синонимом коммунистов, боялись и уважали во всем мире, а «русские идут!» было не беспомощным лозунгом импотентов-националистов (куда они идут?), а обозначением реального курса Советской России на завоевание мировой гегемонии возглавляемой ею рабочей цивилизации. В этом смысле Советская цивилизация стала для русских тем, чем для римлян стала Римская империя – апофеозом самораскрытия во всемирно-историческом масштабе. 

Сталин

Сталин не стратег, но тактик, «менеджер проекта». Примеры гибкости Сталина и адаптации им своей политики к реалиям. Сталин как «крестный отец» Майкл, по Скорцезе. Идеологическая преемственность Сталина с Лениным и два пункта их разногласий. Письмо Ленина XIII съезду РКП(б) и объективная необходимость отказа от коллегиального руководства в пользу единоличного. Отличия лидерских качеств и статусов Ленина и Сталина. Аппарат вместо харизмы. Культ личности как «политтехнология». Спор Ленина и Сталина по вопросу создания СССР и плану автономизации. Правота Ленина по сравнению со Сталиным и победа его линии. Ошибка пролетарского русского империалиста Ленина в вопросе Российской республики. «Русский вопрос» как мина под советский проект. Нерешенность не только русского, но и еврейского вопроса. Сталинский план автономизации как реакция на ассиметрию ленинской квазиимперской конструкции. Советский империализм и русский тягловый народ. Использование национальных движений в рамках коммунистического проекта, «Теория Партизана» Шмитта. Апогей рабочей цивилизации при Сталине.


Рассуждая о советской цивилизации, советском проекте, конечно, нельзя обойти фигуру Иосифа Джугашвили-Сталина.

Многие и вовсе именно Сталина считают олицетворением советского проекта, пытаясь отодвинуть в сторону Ленина.

 

Противники этого проекта из числа левых пытаются при этом реабилитировать Ленина, мол, Ленин был хорошим гуманистом, демократом и интернационалистом, а вот Сталин параноик, тиран и держиморда-империалист. Сторонники этого проекта из числа национал-патриотов, напротив, представляют дело так, что Ленин был революционером и разрушителем, а вот Сталин – это реакционер и государственник, каким-то мистическим образом вышедший из недр революционной партии.

 

Конечно, обе эти позиции несостоятельны.

 

Все рассуждающие подобным образом люди воспринимают сталинизм и Сталина пост-фактум, как некий изначально существовавший феномен, планомерно развертывающий во времени свой замысел – кровавого параноика в одном случае и мудрого патриота в другом.

 

В этом смысле для переоценки такого заблуждения весьма интересно ознакомиться со взглядом Троцкого на личность Сталина, изложенным им в «Преданной Революции». Я меньше всего собираюсь заниматься апологетикой Троцкого, о чем еще будет сказано ниже, однако, ретроспективная оценка им Сталина как человека представляет значительный интерес, учитывая то, что Троцкий был одним из немногих хорошо знавших Сталина большевиков старой когорты, который по понятным причинам успел высказать о нем свое немифологизированное представление.

 

Так вот, если анализировать Троцкого, то получается, что никакого изначального, долгосрочного собственно сталинского проекта никогда и не было. Весьма интересными в этом отношении являются две реперные точки – поведение Сталина в 1917 году и в промежутке между НЭПом и началом коллективизации-индустриализации.

 

В 1917 году Сталин был в числе тех большевиков, которые и не помышляли об организации собственной революции и были готовы вписаться в формирующуюся после Февраля плюралистическую многопартийную систему. Представлять это как какой-то оппортунизм абсурдно – как раз это было настроение подавляющего большинства всех левых экс-подпольщиков, больше того, имеющее самое что ни на есть глубокое обоснование, с точки зрения марксистской ортодоксии (по поводу чего ерничает Троцкий). Аномалией, провиденциальной аномалией было как раз поведение Ленина, визионера, своей ошеломляющей энергией и напором переубедившего партию готовиться к единоличному взятию власти. После того, как такое решение было принято, Сталин в отличие от Зиновьева и Каменева уже активно боролся за дело революции, что свидетельствует о нем как о преданном партийце и исполнителе, но все же не стратеге уровня Ленина.

 

Не менее показательно поведение Сталина между НЭПом и коллективизацией-индустриализацией. Троцкий показывает, что вопреки сложившимся в разных лагерях стереотипах, Сталин до последнего защищал НЭП от предложений левой оппозиции свернуть его и перейти к форсированной индустриализации. Кстати, чтобы освежить память иного читателя будет нелишним напомнить, что именно это предлагал Троцкий, весь «гуманизм» и «демократизм» которого заключался не в стремлении сохранить элементы рынка, а, напротив, в утверждении о том, что их заблаговременное сворачивание позволило бы предотвратить жертвы и перегибы сталинской коллективизации.

 

История РКП (б) подтверждает тезис Троцкого о том, что и в этот момент Сталин стоял на достаточно умеренных позициях. Однако как и в 1917 году, когда решение о коллективизации, вопреки его изначальным умеренным установкам было принято, он с пылом взялся претворять его в жизнь, не считаясь с жертвами. Почему? Потому что понял, что оно правильное и единственно возможное в данной ситуации, в чем его, как и многих других, в первый разубедил Ленин, а во второй раз не столько давление левой оппозиции, сколько сам ход экономического развития системы, логика ее становления и взаимоотношений с внешними силами.

 

Подобные эпизоды, а их на самом деле немало, позволяют составить представление о Сталине, как о человеке, принимавшем многие решения интуитивно, сталкиваясь с теми или иными факторами, влияющими на этот процесс. Именно поэтому, ошибочно было бы считать, что у него был пошаговый алгоритм его правления с 1924 по 1953 год, скорее, наоборот, он, если и не плыл по течению (иногда приходилось плыть очень даже против), то на ходу формировал и корректировал свои планы, менял друзей и врагов, проявлял тактическую гибкость или шел к своей цели по любым головам.

 

Словом, Сталин – это классический политик, с сильно развитыми животными инстинктами, в том числе и параноидальными, но, конечно, не только, ибо, если бы он был просто параноиком, он не добился бы того, чего добился. Так что, паранойя здесь была скорее обратной стороной инстинкта самосохранения, не только личного, но и политического, без которого он не победил бы таких внутренних и внешних врагов. Именно она, а не какой-то изначально кровожадный план объясняет всю проявленную им жестокость – история с романтическим грузинским юношей, писавшим трогательные лирические стихи, превратившимся в беспощадного диктатора и гегемониста, поразительно напоминает историю «крестного отца» из фильма Скорцезе, которого сама жизнь и борьба за существование вынудили проявить заложенные в нем задатки кровавого босса мафии.

 

Шутки-шутками, а Сталин и напоминает крестного отца Майкла из знаменитого фильма. Если его отец создал новую мафию снуля, на пустом месте, сугубо своими волевыми качествами, то укрепивший ее сын встал у ее руля просто потому, что внутри семьи этого некому было сделать. А остальное уже было предопределено логикой борьбы за выживание – с внутренними и внешними врагами. Такой же мафией с многочисленными внутренними и внешними врагами была и советская система, поэтому, кто бы ни стал ее крестным отцом, действовать бы ему пришлось так, как это делал Сталин. Выбора в этом вопросе не было, единственное в чем он был – бороться за свою мафию, за ее господство (а без господства для мафии нет и выживания) или пустить все на самотек, отказаться от борьбы и позволить внутренним крысам и внешним волкам разорвать себя на части.

 

В этом смысле Сталин не творил историю сам, но успешно подставлял паруса ведомого им корабля ее ветрам, делая то, что на его месте должен был делать любой рулевой советского государства-цивилизации, что в принципе подтверждает политика Мао Цзедуна, Ким Ир Сена, Хо Ши Мина, Пол Пота, Энвера Ходжи и других его коллег.

 

Сталина пытаются представить как ревизиониста теории и практики Ленина. Я лично не вижу оснований для подобных заявлений.

 

Идеологическая преемственность обоих руководителей налицо – ни по одному основополагающему пункту учения марксизма Сталин не уклонился от Ленина так, чтобы его можно было объявить ренегатом. То, что определенные корректировки были, это факт, но ведь и сам Ленин корректировал доктрину марксизма не в меньшей степени, адаптировал ее к обстоятельствам места и времени, в которых ему приходилось действовать.

 

Есть два момента разногласия Сталина с Лениным, которые представляют собой более серьезный вопрос в этом отношении.

 

Первое – это письмо Ленина XIII Съезду Партии, фактически, его завещание, вопреки которому Сталин стал его преемником.

 

Но очень важно понять содержание этого противоречия. Ситуация в данном случае была не аналогичной тому, как в Исламе ее рисуют себе шииты в своем бреду про то, что Учитель указал после себя на одного преемника, а его ученики вопреки его воле, выбрали другого.

 

В том-то и дело, что Ленин не только не воспитал себе никакого преемника, но и определенно не указал в том самом Письме ни на кого, кто бы мог быть лучше Сталина. В нем он по сути дискредитировал в той или иной мере всех претендентов на эту роль, призвав Партию перейти к коллегиальной модели руководства.

 

Это, действительно, принципиальный момент, но тут надо сказать, что Ленин не был властен над логикой истории. Тем более что речь идет не о пророческом движении, где слово учителя – это закон, а о партии демократического централизма как политическом авангарде титанического рабочего проекта, где любая личность есть не более чем винтик в механизме. И Ленин, и Сталин, и любой другой в том числе.  

 

Как в условиях коллегиального руководства могла не просто выжить и сохраниться социалистическая страна – «осажденная крепость», но еще при этом и распространить социалистическую революцию на весь мир? Больше того, если следовать Ленину, смогла бы такая партия произвести революцию и взять власть, если бы у нее не было такого лидера, визионера-харизматика как Ленин, продавливающего свое видение и свой курс, пусть и в условиях внутрипартийной демократии?

 

Однако Ленин был вождь, а вождь может быть только один. Много Лениных, продавливающих внутри партии каждый свою линию, разнесли бы ее в клочья, но еще хуже была бы демократия в условиях отсутствия таковых – в то время как на Западе уже начинали вызревать тоталитарные антикоммунистические режимы, находящаяся в послевоенной разрухе Советская Россия просто утонула бы во внутрипартийных спорах, парализующих любые мобилизационные проекты.

 

Сталин в отличие от Ленина не был визионером-харизматиком. И никто уже не был, пожалуй, кроме Троцкого, да, калибры уж больно несравнимы. Партия никогда не поддержала бы Троцкого, нет, не из-за того, что он был стопроцентный еврей, а потому, что он был одиночным, а не командным игроком, он не прошел с партией весь ее путь в отличие от того же Сталина, а периодически покидал ее и потом возвращался, руководствуясь своими взглядами, а не преданностью партии. Ну, а других харизматиков там просто не было.

 

Преимуществом Сталина было то, что он был сильным аппаратчиком и выразителем интересов партийного аппарата. Напомним в этой связи саму суть ленинского проекта. Его основа это рабочий класс, понятый не экономически, но как политический класс, по аналогии с политической нацией. Выразителем интересов такого политического класса может быть только его политический авангард – партия профессиональных революционеров.

 

Именно она, эта партия мобилизует этот класс на военные сражения и трудовые подвиги, именно под ее руководством реализуется мессианский проект строительства нового общества по непреложной квазирелигиозной доктрине марксизма-ленинизма.

 

Ну, а что же является высшим воплощением партии, что позволяет ей играть такую роль? В идеале – вождь, каким был Ленин, способный убеждать соратников в дискуссиях и вести их за собой.

 

А если нет больше такого вождя? Аппарат. Только партийный аппарат как инструмент мобилизации и управления мобилизационным проектом, чего по определению не могут делать никакие советы и другие коллегиально-демократические структуры.

 

Внешнеполитическая обстановка прежде всего, определяющая внутренние реалии СССР, непреклонно требовала от коммунистов осуществления тоталитарной мобилизации, по определению невозможной в условиях коллегиальной системы партийного управления, дебатирования решений и т.п., завещанной Лениным. Теоретически это было возможно только в том случае, если бы Ленин оставил после себя сопоставимого с ним преемника. Но он этого не сделал, и, кроме того, даже в этом случае, продавливание необходимых решений лидером-харизматиком в многочисленных дискуссиях отняло бы слишком много усилий и блокировало бы управленческую оперативность, являющуюся залогом успеха в тотальной борьбе сверхмобилизационных машин.

 

В этом смысле то, что Сталиным была установлена тоталитарная диктатура, включая, культ его личности, с одной стороны, было следствием его слабости как лидера, неспособности подобно Ленину утверждать и постоянно поддерживать свой авторитет живой харизмой и постоянным визионерским напором. Сталин не был визионером, но он был сильным менеджером, аппаратчиком, поэтому, с другой стороны, созданная под его тип лидерства система давала ему те преимущества, которых не было у Ленина, решавшего несколько иные задачи, нежели те, что приходилось решать ему. Поэтому объективно культ личности Сталина был всего лишь необходимым политтехнологическим обеспечением его аппаратно-репрессивной модели мобилизации. Как говорится, ничего личного, только бизнес.

 

Второй момент, который стал пунктом уже идеологических разногласий между Сталиным и Лениным, пожалуй, единственным подобного рода, было их расхождение в вопросе государственного строительства СССР.

 

Поэтому прежде, чем перейти к нему, надо зафиксировать два момента. Первое – Ленин в этом споре был, безусловно, прав, с точки зрения марксизма. Второе – Сталин это в итоге признал, и победила точка зрения Ленина, а не Сталина. Больше того, уже после утверждения своей власти Сталин как верный ленинец не стал возвращаться к этому вопросу и пересматривать его, хотя при желании, наверное, мог бы это сделать.

 

Речь, напомню, шла о том, по какой модели создавать из формально независимых советских республик новое социалистическое государство на месте развалившейся монархической России. Ленинский план, который и восторжествовал, предполагал их объединение на равных с Российской республикой в Союз Советских Социалистических Республик. Сталинский план автономизации предполагал их вхождение в качестве автономий в Советскую Россию, за что Ленин справедливо обвинил его в великодержавном шовинизме. На фоне этого вопроса также развивалась дискуссия и о судьбе Закавказской Федерации, в принципе являющаяся продолжением данного спора.

 

И снова повторим, что Ленину удалось буквально продавить свою позицию по данному вопросу, невзирая на стремительно ухудшающееся самочувствие – пожалуй, это был один из последних судьбоносных для его проекта вопросов, в котором он успел сказать свое решающее слово. Как мы видим, и здесь речь идет не о личной позиции, но о логике развития проекта – в первом случае разногласия со Сталиным позиция Ленина потерпела поражение, ибо была объективно несостоятельной, но в данном вопросе именно она соответствовала сути коммунистической доктрины, поэтому победил он, а не Сталин.

 

Впрочем, не все так просто обстояло и здесь – со сталинским «шовинизмом» и ленинским «интернационализмом».

 

Если вдуматься, имперскую бомбу под союзный пролетарский интернационализм закладывал никто иной, как Ленин, которому, как мы уже писали об этом, именно его врожденный русский империализм, только перевернутый с ног на голову, мешал признать в русских один из равноправных народов со своей национальной субъектностью, сохраняя их таким образом их в качестве государствоцементирующей силы.

 

Ведь как иначе следует понимать создание Российской республики, в состав которой вошел ряд нерусских автономных республик? Почему эти республики вошли не напрямую в СССР, а именно в Россию? И чем в таком случае была сама Россия, в чем был смысл дублирования России СССР?

 

Возможно, Сталин понимал эти проблемы и предлагал ликвидировать эту асимметрию вполне логичным образом – уровнять все республики в качестве автономных в составе пролетарско-имперской России. Предлагал, с точки зрения логики коммунистического проекта, неправильно, ибо этим была бы закрыта возможность для превращения СССР во всемирную федерацию побеждающих пролетарских народов, сведя его только к пресловутой «исторической России».

 

Собственно, в будущем оно так и произошло. Однако ответственность за это нес не только Сталин, но и русский дворянский империалист Ленин, создавший имперскую по сути Российскую республику, представляющую собой пятое колесо в телеге основанной им интернациональной федерации. Почему? Да, потому, что по логике таковой создавать надо было не непонятную «Российскую», а Русскую республику, которая на равных правах с такими же Чувашской, Татарской и т.п. (ставших с подачи Ленина автономными республиками РСФСР) вошла бы в СССР, который, с одной стороны, не отождествлялся бы с русскими, а с другой стороны, позволил бы и русским самоопределиться в нем в качестве пролетарской нации. Однако Ленин как продукт российского имперского мышления, вывернутого «наизнанку» (по нему, русские из угнетающей нации должны были превратиться в позитивно-дискриминируемую, хотя если бы он воспринимал русских как этнос, а не строительный материал империи, ему бы пришлось признать, что он был не менее угнетенным, чем другие ее народы), не мог и допустить мысли о русских как о просто нации, продолжая рассматривать их как державоскрепляющую надэтническую силу.

 

Это было фатальной ошибкой – не только Сталина, но и Ленина.

 

Русское начало, играя в системе СССР, задуманного как всемирная федерация, роль надэтнической скрепки, с одной стороны, настраивало против себя нерусские народы, с другой стороны, позволяло не уделять необходимого внимания действительно наднациональному проведению в жизнь советского проекта. Несмотря на то, что в рамках СССР коммунисты наряду с союзными и автономными республиками взращивали сами их коммунистические кадры, во многих случаях недостаток их развития, их идеологическая незрелость решалась наиболее простым методом – ставкой на русских как на проводников коммунистической идеологии и философии во всем СССР. И проблема не только в том, что это размывало силы русских как нации – аргумент русских националистов, но и с интернационалистической точки зрения, такая модель не работала, ибо не только консервировала незрелость нацкадров, но и подспудно настраивала их против коммунизма, предстающего фактически как форма нового русского шовинизма.

 

В такую же ловушку советское, с родимыми имперскими пятнами руководство, попало и с евреями – вторым подобным надэтническим элементом, чья наднациональность не только была опасной угрозой интернациональному характеру компартии, но и вступала в конфликт с аналогичной наднациональностью основного русского народа, опирающейся к тому же на инерцию имперского мышления. Правильным выходом из этой ситуации было бы создание внутри СССР, с одной стороны, Русской, а с другой стороны, Еврейской национальных республик, что, кроме прочего, кстати, позволило бы коммунистам перехватить сионистский проект и включить его в поле Советской цивилизации.

 

Ни того, ни другого не было сделано ни Лениным, ни Сталиным. В итоге, с одной стороны, СССР со временем таки стал синонимом «исторической России», о чем свидетельствует то, что страны Социалистического блока не входили в него напрямую, образуя в дальнейшем нелепые империалистические конструкции вроде СЭВ и ОВД, то есть, его расширение как всемирного федеративного государства, изначально планировавшееся, было заблокировано именно российским имперским паттерном, который не хотели принимать народы, исторически под него не попадавшие. С другой стороны, внутри этой империи сохранился нерешенный русский вопрос (то есть, вопрос русских как заложников наднациональной империи, лишенных своего национального государства), на который закономерно наложился еще и еврейский вопрос, что в итоге стало одной из причин коллапса и этой России-СССР.   

 

Так что, если Сталин и ошибался в той полемике с Лениным, то, во-первых, не намного больше, чем Ленин, а во-вторых, желая устранить очевидную ассиметрию его половинчатой модели – ни имперской и ни интернационалистской в достаточной степени, в пользу честной имперской.

 

Повторимся, что этот сталинский красный империализм на самом деле был развитием парадигмы, определенной уже Лениным. И империализм этот был не русским, как пытаются представить национал-сталинисты (русским он был только по своей геополитической платформе), а именно красным, пролетарским, смысл которого заключался в силовом экспорте мировой революции из ее укрепленного военно-политико-экономического форпоста. В этой связи обвинения Троцкого в адрес Сталина в разоружении левых и национально-освободительных движений по всему миру смотрятся либо жалко, учитывая то, что исходили они от банкрота и неудачника, либо извинительно, учитывая то, что были сформулированы главным образом до Пакта Молотов-Риббентроп и уж во всяком случае до завершения Второй мировой войны.

 

Даже неудачный сценарий ее начала для СССР позволил Сталину в итоге захватить пол-Европы, установив в ней повсеместно коммунистические режимы, а коммунистическое движение в Китае и ЮВА, над которым Троцкий пролил столько слез, в итоге также победило, как и много где еще. Что же касается «разоружения» Сталиным антифашистского движения через политику народных фронтов, то, во-первых, неочевидно, что предложенная Троцким тактика советов дала бы что-то иное, во-вторых, тут уже у Сталина мог быть расчет относительно прихода к власти в Германии нацистов. По крайней мере, задумка стравить капиталистов с фашистами и потом, перевооружив свою армию под наступательную войну, ударить по обескровленной к тому времени Европе, была уж никак не менее реалистическим планом победы коммунизма в Европе, чем фантазии неудачника-диссидента Троцкого.

 

В рамках этой политики Сталин должен был и смог мобилизовать вечно тягловый русский народ, потому что никакие идейные революционеры и интерфронты не могли бы победить в тотальной войне мировых лагерей, опорой которых могли быть только монолитные народы. И тот объективный переход к патриотической фразеологии, который произошел в годы его правления, был, во-первых, практически необходим, во-вторых, никак не выбивался из допустимой марксистско-ленинской нормы, если сравнивать его с аналогичной национально-освободительной политикой коммунистов в Китае, Вьетнаме и т.д.

 

В принципе, надо понимать, что использование Сталиным «русского фактора» было подчинено логике использования национального фактора вообще в рамках советской цивилизации, характер которого точно подметил Карл Шмит в своей «Теории Партизана»:

 

Автохтонные защитники родной почвы, которые умирали pro aris et focis, национальные и патриотические герои, уходившие в лес, всё, что было реакцией стихийной, теллурической силы против чужого вторжения, между тем попало под интернациональное и наднациональное центральное управление, которое помогает и поддерживает, но только в интересах совершенно иного рода всемирно-агрессивных целей, и которое, сообразно с обстоятельствами, защищает или бросает на произвол судьбы. Тогда партизан утрачивает свой существенно оборонительный характер. Он становится манипулируемым орудием всемирно-революционной агрессивности. Он просто приносится в жертву и обманом лишается всего того, за что он поднимался на борьбу и в чём был укоренён теллурический характер, легитимность его партизанской нерегулярности”.

 

Сталин, конечно, не был никаким русским националистом, что было наглядно продемонстрировано в «ленинградском деле», поставившем русских на место точно так, как до этого на место ставились другие утратившие чувство реальности чисто национальные силы. При этом он опирался на русских как на основной ресурс, то есть не только он как личность, но и советская цивилизация как таковая, что на непродолжеительное время породило иллюзию симбиоза, до сих пор воспеваемую многими наивными русскими как «национал-коммунизм».

 

Но и в этом, и в других аспектах своей идеологии и политики он был и оставался вполне ортодоксальным марксистом-ленинцем, призванным довести до логического завершения парадигму аппаратной партийной мобилизации как безальтернативной формы тотальной мобилизации рабочей цивилизации.

 

Именно при Сталине рабочая цивилизация достигает своего апогея как рабочая и именно после его смерти она прекращает существовать в этом качестве, превращаясь из рабочей в чисто техническую, по алгоритму, раскрытому нами в «Размышлениях о Технике». С уходом Сталина и приходом на его место Хрущева и последующих генсеков КПСС рассыпается сам антропологический Гештальт Рабочего (DerArbeiter), после чего крах марксистко-ленинского проекта становится лишь делом времени. Но об этом мы, даст Бог, поговорим в следующий раз.

От Хрущева до Горбачева

Советская цивилизация не есть «русская цивилизация», а всемирно-исторический феномен. Хрущев типичный пример сталинского аппаратчика, сталинский аппаратный антиотбор. Победа писпособленцев-технократов над фанатиками-рабочими. ХХ съезд КПСС – водораздел в истории советского проекта. Раскол внутри социалистического блока, появление нового центра – Китая. Идеологический, а не геополитический характер советско-китайского конфликта, китайско-албанская ось. «Великая дискуссия» между КПК и КПСС. Отказ КПСС от «рабочей гегемонии» в пользу «общенародного государства» и тезис о мирном сосуществовании систем как принципиальные пункты ренегатства Хрущева. Коммунистический Китай становится хранителем ортодоксии марксизма-ленинизма-сталинизма, а СССР превращается в великодержавно-шовинистический проект. Теоретические положения маоизма о переходе лидерства в революционном движении к азиатским аграрным странам как закономерное развитие ленинского учения об империализме. Коммунизм как азиатский вызов Западу и Россия как недо-Азия. Выпавшая из западного цивилизационного проекта, Россия выпадает и из азиатского. Советское общество и элита утрачивают оперативное понимание марксизма. Прокапиталистические настроения в среде чекистов и партхозэлиты. Деградация советской элиты, приход к власти колхозников – торжество марксизма, похоронившее в СССР марксизм. Сила марксизма в России как элитарного проекта; забота марксистской элиты о «маленьком человеке» на Западе и его приход к власти вместо элиты в СССР. Обреченность советского коммунизма после ХХ съезда.

Нам приходится по многу раз повторять одни и те же тезисы, чтобы читатель мог целостно воспринять нашу канву повествования, то понимание, которое пытается донести до него автор этих строк.

 

Ленин не был губителем России, а Сталин ее спасителем. Также, Ленин не был спасителем России, а Сталин ее губителем. Нельзя воспринимать одного из них как интернационалиста, а другого как патриота, равно, как и ошибочно, говоря о Советской цивилизации, как это делает С.Кара-Мурза, ставить знак равенства между ней и «русской цивилизацией», понимаемой как огражденный от других культурно-исторический тип, по Данилевскому, выставляя советский проект лишь как воплощение «русской идеи».


Советская цивилизация и советский проект были всемирно-историческими, интернационалистскими явлениями, первоначально утвердившимися на русской геополитической и (пост)культурной платформе. Ленин и Сталин были их руководителями и руководителями России именно в этом качестве – как опоры данной цивилизации, данного проекта, но не вещи в себе, не самоценной реальности. Кто не понимает этого, не может понять сути истории России-СССР, подоплеки ее судьбоносных событий, в частности, Второй мировой войны, о которой мы планируем поговорить отдельно и в другой раз.

 

В этом смысле абсолютно не важно, как и почему умер Сталин, был ли он убит заговорщиками или его смерть была естественной и т.д., и т.п. Все это политическая техника, обыденность, потому что в политике постоянно случаются заговоры, перевороты, убийства и т.п., что редко когда свидетельствует о чем-то другом, чем о природе человека и его низменного существования в этом мире. Коммунисты попытались опровергнуть ее, создать свободного от нее нового человека, но, как это всегда бывает именно с утопистами, они подтвердили ее в высшей степени, в гораздо большей, чем это присуще антропологическим реалистам, особенно в традиционных религиозных культурах.

 

Мы говорим о событиях, последовавших за смертью Сталина, в частности, о политике такого низменного существа как Хрущев, иллюстрирующего этот тезис максимально четко. Именно он был олицетворением аппаратчика сталинской эпохи, выходца из рабочее-крестьянской среды, сокровенные мысли и желания которого вышли наружу из его подсознания только после того, как ушел «хозяин». Оказалось, что все время существования рядом со Сталиным это ничтожество исправно служило хозяину не ради идеи и не из преданности его харизме, но исключительно из животного чувства самосохранения, желания выжить и пробиться как можно дальше вперед.

 

И он выжил и пробился, тогда как тысячи и тысячи других: честных, талантливых, самоотверженных были отсеяны страшной машиной антиотбора, которая косила все, что могло подняться выше того уровня, за которым любому было бы понятно, что во главе этой системы стоит не гениальный вождь народа, чья власть коренится в его харизме, но рабочий механик, сохраняющий ее выкашиванием любых личностей, могущих встать у этой машины на пути.  

 

Собственно, крах рабочего проекта и его подмена техническим произошли уже тогда, строго говоря, в самом начале. Ведь оказывалось, что гештальт Рабочего, самоотверженный фанатизм Нового Человека ковался исключительно среди управляемых, которые в ленинско-сталинские годы еще искренне верили, что живут и жертвуют ради мессианской мечты об идеальном обществе, рае на земле. Среди тех же, кто вел их к этой мечте, чем выше – тем больше господствовали совсем другие законы и принципы, и другой человеческий типаж – не рабочий, не идейно-фанатический, но чисто технический, воспринимающий политику не как служение Идее, но как борьбу за выживание и власть.

 

Все это было результатом аппаратно-технократического управления советской цивилизацией, которое, повторимся, было безальтернативным и не могло быть заменено советско-беспартийным или любым другим, ибо такова сама сущность рабочего проекта, внутри которого заложено изначальное фундаментальное противоречие между его антропогенным замыслом и техногенным исполнением. В итоге антропогенный материал стирается и измельчается о набирающий обороты технический маховик, давая на выходе вместо людей калибра Сталина и других персонажей его эпохи («рабочих» Юнгера) ничтожеств-приспособленцев вроде Хрущева и последующих за ним руководителей КПСС.    

 

И вот тогда оказывается, что «маленький человек» вроде Хрущева, освободившись от гнетущей его опеки Великого Техника, не хочет и не может быть Рабочим – Новым Титаном и стремится не к тому, чтобы овладеть техникой цивилизации, превратив ее в работу, в свой гештальт, кровь и плоть, но хочет как можно больше эмансипироваться от нее, ослабить крепление ее гаек, затормозить пугающие его обороты маховика, на полной скорости несущие ее к титаническому Последнему Бою (Endkampf).

 

Что же тогда происходит? ХХ Съезд КПСС, ставший водоразделом в истории советского проекта.

 

ХХ Съезд – это гораздо больше, чем развенчание культа личности и перегибов правления Сталина. Опять же, так он воспринимается, глядя на ситуацию из России, тогда как Советская цивилизация на тот момент давно переросла ее границы.

 

В этом смысле судьбоносным представляется то, что после ХХ Съезда происходит по сути раскол внутри Советской цивилизации и обнаруживается, что в ней созрел новый центр, новый блок, который куда больше соответствует ее сущности и идее, чем первоначально ставшая ее опорой Россия.

 

Речь идет о маоистском Китае и его диких азиатских союзниках вроде режима Энвера Ходжи, Пол Пота и других. Все эти страны, до того признававшие ведущую роль СССР, открыто восстали против хрущевского курса как ревизионистского.

 

По инерции советского мышления, переросшего в имперско-геополитический, эту конфронтацию до сих пор нам пытались и пытаются преподносить как обусловленную имперскими амбициями Китая, попытавшегося де после смерти Сталина, пользуясь случаем, оспорить гегемонизм СССР и встать на его место. Таким геополитическим умникам можно посоветовать прочитать для прояснения этого вопроса хотя бы мемуары Ходжи Энвера по данной теме и связать на карте Китай, с одной стороны, и Албанию, с другой, а потом взглянуть на карту и посмотреть, где Китай и где Албания.

 

Если связать их геополитически не получится, а это будет проблематично, со своей стороны я могу посоветовать читателям, внимательнейшим образом изучить материалы межпартийной дискуссии между КПК и КПСС, которые, конечно же, замалчивались в СССР, но сейчас стали доступны. Это в высшей степени интересные материалы, которые ясно показывают, что речь шла не о геополитическом, а о самом что ни на есть идеологическом конфликте как за чистоту марксистско-ленинской доктрины, так и за лидерство в основанной на ней Советской цивилизации (напомним, что термин «Советская» используется в этом словосочетании условно, не отождествляясь как с реальными советами как органами власти, ни с СССР как со страной, давшей ей рождение).   

 

Из содержания этой дискуссии становится очевидно, что после смерти Сталина КПСС под руководством Хрущева, просто, как сейчас говорят, «слило» рабочий проект, разменяв его на технократическо-имперский, и ставший известным как «советский» — в узком смысле этого слова. Об этом свидетельствуют и отказ от идеи рабочей гегемонии в пользу «общенародного государства», и курс на мирное сосуществование с капиталистическим лагерем (от которого уже был логически один шаг до сахаровской «конвергенции»), и прямые, почти не скрываемые претензии Кремля на империалистическое доминирование в Советской цивилизации, фактически, подчинение ее интересам одной страны-империи, и многое другое, что вскрыли в этой дискуссии и поставили на вид союзному руководству китайские и албанские коммунисты. 

 

То, что речь ни разу ни шла о каких-то национал-патриотических обидах в ней видно не только по тому пиетету, который КПК проявляло к Сталину (уж куда больший империалист, чем Хрущев), защищая его от очернения ХХ съездом, но и по предложению КПК признать ведущую роль СССР «во главе социалистического лагеря», требуя от него ответственности в этом качестве, от которой отказался Хрущев (в дискуссии приводится его соответствующая цитата «К чему нам это «во главе?» К черту это «во главе!»). Напротив, это советское руководство, вчистую проиграв открытую идеологическую дискуссию, стало использовать против КПК пошлые расистские приемчики.

 

Интересно, что отвечая на обвинения со стороны КПСС в претензиях на гегемонизм, маоистские идеологи, доказывая их фактическую несостоятельность, по сути с горечью признают, что после перехода Москвы на позиции ревизионизма, Китай просто вынужден принять на себя роль лидера социалистического лагеря, чего бы не стал делать, если бы не предательство Хрущева.

 

Однако и в этом китайцы апеллируют строго к марксистско-ленинской теории, в частности, к идеям Ленина о переходящем, эстафетном характере лидерства тех или иных народов и стран в международном рабочем движении. По этой логике становится понятно, что роль лидера подлинно социалистического лагеря или Советской цивилизации в нашей терминологии от России переходит к Китаю.

 

Это очень важный момент.

 

В свое время Ленин, идя наперекор многим марксистким догматикам, не только практически опроверг, но и теоретически сумел обосновать, что первая социалистическая революция произойдет не в наиболее развитых капиталистических странах, как ожидал Маркс, но, наоборот, в России как слабом звене империализма – высшей и последней фазы капитализма.

 

Как мы уже писали ранее, фактически учение Ленина об империализме и вытекающая из него национальная политика марксизма-ленинизма стали универсалистской, цивилизационной платформой для порабощенных метрополией мирового капитализма, периферийных по отношению к ней стран, их совместной антиколониальной борьбы и некапиталистического пути развития.

 

И судя по тому, что кроме России больше ни одна европейская нация сама (кроме случаев советской оккупации) не встала на этот путь, но встали многие азиатские, следует закономерный вывод, что и лидерство России на нем на первом этапе объясняется не тем, что она была европейской, но, напротив, тем, что она была самой азиатской страной в Европе, фактически покинув ее своим переходом на эту платформу в 1917 году.

 

Коммунизм, советская цивилизация фактически оказались азиатским явлением, вызовом Западу.

 

В этих рассуждениях нет расизма, скорее, надо говорить об особенностях культурной трансформации, как и в России. Западная миро-система, цивилизация, в первую очередь в лице Британии, вторгшись в азиатские культуры и страны, разворотила их, оторвала от собственных корней, привила им чуждые ценности и институты, которые в большинстве случаев так и не сумели стать органичными для них.

 

Кроме того, колониальная политика консервировала именно такой формат вестернизации, который обрекал азиатские страны на отсталость, неполноценность и зависимость от метрополий внутри западной цивилизации. На этой почве произросло естественное стремление к освобождению от колониализма, но так как  образованные слои этих обществ к тому времени были оторваны от своих корней, а культуры разрушены, оно выразилось в форме активного нигилизма, под флагом наиболее нигилистических западных идеологий.

 

Подчеркнем, что речь не идет о пресловутом «столкновении цивилизаций», понимаемых как столкновение равноправных культурно-исторических типов, каждый из которых является цивилизацией. В нашем понимании цивилизация здесь была только одна – Западная, от которой отпочковалась и оформилась в уникальный проект – провиденцильное обстоятельство места и времени —  ее советская еретическая версия.

 

То, что ее на ура приняли исковерканные, оторванные от своих культур азиатские народы, глубоко закономерно. На эту предрасположенность маргиналов цивилизации, варваров к воинствующему нигилизму указывал еще Юнгер:

 

«В древних народах живет некий род скепсиса, который делает их неуязвимыми. Если принять это предположение, в молодой и бодрый народ нигилизм будет внедряться успешнее. Примитивное, менее дифференцированное, некультивированное он охватывает более властно, чем мир с историей, с традицией и способностью к критике, такой мир к тому же труднее поддается автоматизации. Примитивные силы, напротив, легко принимают то, что им прививают. Поэтому у них можно встретить некий вид страсти, с которой они овладевают не только машинной техникой, но и нигилистической теорией. Она превращается в эрзац религии».

 

Отметим лишь, что как раз китайцев данном случае и нельзя считать «древним народом» — на момент столкновения с силами мировой цивилизации и техники он представлял собой общество с выпотрошенной традицией, мутировавшей элитой и раздавленным этническим самосознанием, что и не позволило состояться на его платформе классическому националистическому проекту, как и в России.

 

Итак, европейские народы, сохраняющие несмотря на медленно, но верно отравляющую ее иудеохристианскую цивилизацию, свои культуры, отвергли советский проект – кроме тех, кто оказался под его сапогом в результате завоевания. Вместо них Советскую Орду, которую повела за собой Красная Россия, стали один за другим пополнять угнетенные народы Азии.

 

Но вот какое дело – к тому моменту, когда азиаты с пылом неофитов только стали входить в советский проект, оказалось, что уже порядком подраздавленные им русские, оказались для него слишком европейцами, если уже не по культуре, то еще хотя бы по расе. Русским, хотя бы и колхозникам, таким как Хрущев, все таки захотелось более-менее человеческой жизни, обустройства быта, минимальных удобств, словом, всего того, что с точки зрения рабочего гештальта, попадает под буржуазные пережитки и мещанство, а не финальной битвы титанов, к которой их звали китайские товарищи.    

 

И тогда Россия, выпавшая до этого из западного цивилизационного проекта, выпадает и из азиатского.

 

Оставшийся ей от нее марксизм-ленинизм в его эсэсэровской версии все более утрачивает свой оперативный характер, который он имел для Ленина и Сталина, и приобретает все более религиозный, догматический. Советские люди перестают понимать марксизм-ленинизм, он превращается в набор бессмысленных мантр, заучиваемых на занятиях по истмату и всевозможных кратких курсах истории КПСС. Основной посыл марксизма-ленинизма – классовая борьба, которая может закончиться только с победой над мировым капитализмом, вступил в противоречие с законным для граждан «общенародного государства», в котором вот-вот, сам собой наступит коммунизм, желанием жить спокойной и мирной жизнью. Люди недоумевали, если общенародное государство уже есть, если через двадцать лет в стране наступит коммунизм, то почему на прилавках нет продуктов, а качественную одежду производят только в СФСРЮ?      

 

Еще более обременительной, сковывающей по рукам и ногам доктриной марксизм-ленинизм становился для послесталинской партхозэлиты, все более приобретающей характер неофеодальной. Его установки как сдерживали капитализацию ею собственности, которой она распоряжалась от имени и в интересах народа, так и заставляли ее идти на выматывающую конфронтацию с Западом вместо того, чтобы сотрудничать с ним. Есть основания считать, что такие настроения возникли уже на ранней стадии советской власти, причем, что характерно, в среде силовых, карательных структур. Ждет своего времени интересное исследование, которое сейчас ведет уральский историкД.Туленков о проекте Тухачевского, немало сведений есть и о том, что главный сталинский палач Лаврентий Берия уже после смерти своего предшественника готовился железной рукой провести все ту же рыночную Перестройку.

 

Надо ясно понимать еще и то, какие люди теперь стояли у руля советской партии и государства.

 

Гениальный основатель большевизма Ленин был продуктом высокой русско-европейской культуры, который находился на острие интеллектуальных тенденций и политической жизни России и Запада. Сталин был гораздо проще, но и он кроме того, что был еще из той эпохи, перед приходом к власти прошел длительную политическую школу в русской имперской партии, каковой по своему «бэкграунду» была РСДРП.

 

А кто такие были все эти Хрущев, Брежнев, Черненко, Устинов, Горбачев (разве что кроме Андропова, немного другая история)? Крестьянские дети и сами либо вчерашние колхозники, либо горожане в первом поколении, вознесенные до вершин власти не через борьбу, как старые большевики, и не через наследственный отбор как дореволюционное дворянство, а через систему рабфаков, комсомола и прочих социально-благотворительных структур, призванных дать дорогу новому рабоче-крестьянскому человеку.

 

Собственно говоря, вот оно – торжество марксизма, похоронившее сам марксизм. Пока во главе партии были воспитанники старой, дворянско-буржуазной культуры, пока страной правил сперва вождь-харизматик, а потом вождь-тиран, все эти колхозники, весь этот сырьевой материал старой культуры и новой цивилизации исправно служил делу построения новой мировой сверхдержавы. Но как только эти люди из русского имперско-культурного прошлого канули в лету, выдвинутые ими колхозники и работяги пустили прахом все их завоевания.

 

Сила марксизма-ленинизма была в том, что во многом он был элитарной доктриной, двумя опорами которой были крипто-каббалистическая метафизика Маркса и крипто-фашистское отношение Ленина к рабочим как к титаническому классу, схожее с пониманием Юнгером Рабочего как особого гештальта, вопреки левацкому, тредюнионистскому взгляду на наемных рабочих как на нуждающихся в опеке «маленьких людей». Однако даже и евросоциалисты понимали, что маленькие люди все таки нуждаются в опеке, пусть и со стороны интеллигенции, тогда как в СССР они превратились в господствующий класс в виде партхозноменклатуры, почти целиком составленной из них.

 

Естественно, маленьким людям, превратившимся в больших начальников, в отличие от азиатских нигилистов-неофитов не просто был не нужен марксизм, но они по определению не могли понимать и использовать его как оперативную доктрину, подобно тому, как это делал Ленин.      

 

Приход к власти пастуха Хрущева от колхозника Горбачева отделяло целых тридцать два года. Но после ХХ Съезда КПСС можно было почти не сомневаться в том, что демонтаж советского проекта в России есть лишь дело времени.

 

Выпавшая сперва из европейской культуры, а потом из азиатской цивилизации Россия, русские, по выражению И.Шафаревича, остаются «наедине с собой». О том, как это произошло и что это для них означает, мы планируем поговорить в следующий раз.

Советская цивилизация и русский народ

Народ и культура, нация как их срастание. Что такое национализация культуры. Провал национализации русской культуры. Германо-руссы как несостоявшиеся англо-саксы, большевизм как русская версия галльской революции против франков. Переход русского народа из германо-русской культуры в советскую цивилизацию. Полиэтничность советской цивилизации и поздние попытки ее национализации. Хрупкое равновесие между советским интернационализмом и русским народом, но не нацией. Советский проект пресекал появление русской нации, объективные причины этого. Советская цивилизация гарантировала защиту минимальных этнических интересов русских. Дотирование среднеазиатских и кавказских республик в СССР и их двойственные последствия для русских. Положение русского народа в СССР и РСФСР. Разложение советской цивилизации, возникшей как еретическая разновидность западной под воздействием последней. Внутри «советской культуры» русское было не городским-национальным, но деревенско-этнографическим. Русское культурное наследие как предмет спора между городской еврейской русскоязычной интеллигенцией и деревенской русской этнической протоплазмой. Завоевание культурной гегемонии русскоязычным еврейством как проводником западной иудеохристианской цивилизации. Положение и роль еврейства в западной цивилизации и России. Советская цивилизация по отношению к евреям. Наднациональный характер еврейского участия в советском проекте и нерешенность еврейского национального вопроса. Политика Сталина по еврейскому вопросу во время и после войны. Нерешенность еврейского вопроса как одна из причин краха СССР.

Не каждая культура является народом и не каждый народ является культурой. Хотя, культуре чаще всего свойственно иметь этническое ядро, и в этом случае оно может представлять собой верхний слой полиэтнической культуры, как это было, например, в Священной Римской Империи германской нации, вбиравшей в себя разные народы.

 

Обратный пример народа без культуры – это чехи, вовлеченные в культурную орбиту той же самой Священной Римской, а впоследствии Австрийской империй. Именно эта римско-германская культура сформировала культурный фасад чехов, который остался им как наследие после развала Империи, но не стал их культурной сутью, душой народа. Есть народы, испытавшие или испытывающие на себе влияние чужих культур, но не ассимилирующиеся в них, даже усваивая отдельные их внешние проявления.

 

Нация — не в набившем оскомину и утратившем свою оперативность политическом концепте «гражданской нации третьего сословия», но в смысле культурологической теории – есть народ, кристаллизовавшийся в высокой культуре и сумевший национализировать ее.

 

Что такое национализация культуры? Это прежде всего национализация культурного слоя, его этническое срастание с нижним и средним слоями культуры, начинающими живо осознавать свое родство и руководствоваться общими интересами этнически консолидированной культуры – нации.

 

Для исторически современной русской культуры, которая с Петра формировалась как германо-русская культура, такой процесс национализации был провален, что было рассмотрено нами в главе про русский XIX век. Процесс национализации, особенно с АлександраIII, шел, но при этом был направлен не на ассимиляцию формообразующих германских элементов, а на их извержение из нации под знаменами самоубийственного славянофильства. В итоге вместо национализации культуры, последним шансом для которой был столыпинский проект, русские получили культурный обвал.

 

Понять трагедию несостоявшейся русской нации, можно сравнив ее с формированием нации английской. Это сегодня мы говорим об англо-саксах как о чем-то очевидном и, разумеется, едином, хотя этому единству предшествовал многовековой процесс болезненного слияния англов и саксов. В России же вместо появления германо-руссов произошел славянский аналог галльского восстания против франков, со схожими, как у республиканской Франции последствиями.

 

Однако в отличие от тех же чехов, отпавших от окормлявшей их веками германской культуры, русские никуда не отпали, но были вписаны в рамки новой цивилизации, пришедшей на место прежней культуры.

 

Это вписывание носило жесточайший характер и сопровождалось разрушением культуры и полным уничтожением ее верхнего слоя, пустившего глубокие корни в русский народ, а также среднего, непосредственно из него выросшего. На их месте возникла рабочая механистическая цивилизация, геополитической платформой которой стала воссозданная на новой основе Российская империя с входящими в ее состав народами, наиболее многочисленным из которых и исторически скрепляющим их (являющийся средством их скрепления) был русский народ.  Таким образом, советская цивилизация, как и германо-русская культура была построена на основании русского народа, хотя ни первая, ни вторая не были тождественны ему.

 

При этом советская русская цивилизация во многом унаследовала от германской русской культуры именно ее полиэтничность, этнический разрыв между низами и верхами. Эта разноэтничность, как минимум, была присуща начальному и наиболее успешному периоду советской цивилизации, когда сперва немцев в верхах сменили евреи, а затем красным русским императором стал грузин Сталин, во многом опиравшийся на свою кавказскую гвардию.  

 

Надо сказать, что после смерти Сталина можно было наблюдать определенные признаки национализации уже советской цивилизации, ее верхнего слоя, предпосылки для которой были заложены им самим, однако, как и в случае с германо-русской культурой этот процесс заканчивается ее крушением.

 

Причины таких провалов национализации – отдельный вопрос. Сама же констатация необходима для того, чтобы признать, что перспектива (проект, как сейчас говорят) создания русской нации, именно нации так и осталась нереализованной. Вместо этого на поздних этапах советского проекта сложилась своеобразная система хрупкого, но равновесия между советской интернационалистической системой и русскими как народом, но не нацией.

 

Советский проект, начиная с его ленинской фазы борьбы с «великорусским шовинизмом» под русофобскими лозунгами до сталинской и последующей за ним нейтрализации «русской партии» на великодержавной основе, на корню пресекал формирование русской нации. Это было абсолютно закономерно, так как русский национальный проект бил бы в самую сердцевину советского имперского, означал его автоматическую ликвидацию изнутри, в силу чего справедливо воспринимался коммунистами как внутренний враг и союзник врагов внешних – от капиталистического Запада до нацистской Германии, в планы которых, впрочем, также не входила его реализация в полной мере.

 

Однако при всем этом надо признать, что советская цивилизация в зрелую фазу своего существования не только на словах, но и на деле признала русский народ и гарантировала ему этническое воспроизводство, а не только использовала его как расходный материал.

 

Признание это, подчеркнем, имело место не только на словах – про «старшего брата», «великий русский народ» и т.п., но и на деле. Заключалось оно в том, что после всех административно-территориальных перекроек и переделов советская система в итоге признала и закрепила за русскими их этническую территорию, примерно соответствующую территории РСФСР. И если где-то она была меньше, с учетом этнократического характера некоторых АССР, таких как Чечено-Ингушская, то где-то, наоборот, больше, например, в Крыму, ранее переданном Украинской ССР.

 

Эта этническая территория закреплялась за русскими в двух ключевых отношениях. Во-первых, в силу контроля за передвижением всех советских граждан и их прикреплением к месту своей прописки, советская власть проводила миграционную политику, препятствующую заселению русской территории сколь либо значительными массами «нацменов». Во-вторых, по отношению к тем «нацменам», кто все-таки проживал на русской территории, действовала кадровая политика, в виде пресловутого «пятого пункта», отдававшего приоритет в большинстве сфер общественной жизни (хотя и не во всех) титульной национальности, в данном случае, русским.  

 

Именно введение в официальные документы «пятого пункта» и стало началом советской национальной политики, в рамках которой русским как народу отводилась своя территория. «Национальность» в СССР определялась по крови, то есть, по национальности родителей, а в случае, если они разные, путем выбора одной из них, что было официально закреплено Постановлением Правительства СССР от 1977 года. Это свидетельствует о том, что, хотя советская власть не признавала русских как нацию, потому что подобная норма сдерживала ассимиляцию и консолидацию на преобладающей культурно-языковой основе, она хотя бы обеспечивала сохранение русских как этноса, не по культурному, а по природному признаку.

 

Одним из упреков советской власти со стороны русских националистов является то, что она перенаправляла человеческие и материальные ресурсы из РСФСР и других славянских республик на развитие национальных окраин, словом, то, что за счет русских дотировались нерусские регионы. На самом деле, дефект подобной критики состоит не только в том, что она рассуждает о следствиях, игнорируя их причину в виде завоевания Россией данных регионов, которые во многих случаях, например, Северного Кавказа и Средней Азии были насильственно оторваны от естественной для них цивилизационной платформы Ислама. Уже сегодня куда как более очевидным для русских должно стать иное – дотируя за счет России и славянских республик нерусские национальные окраины, советская власть обеспечивала не только их сохранение в составе коммунистической (по сути, российской) империи, но и их удержание от экспансии в русские регионы путем прикрепления к собственным национальным территориям, развитие которых осуществлялось в рамках единого советского хозяйственного комплекса, пользовавшегося их ресурсами (от нефти до хлопка и т.д.).

 

Русскому народу таким образом действительно полагалась роль не отца или главы «братской семьи народов», которую играла наднациональная Коммунистическая Партия, но «старшего брата», несущего дополнительную нагрузку перед «младшими», но и извлекающего определенные выводы из своего «старшинства». Бесспорно, ни СССР, ни РСФСР ни в коем случае не были русским национальным государством, однако, факт в том, что в их рамках русские и де-юре, и де-факто признавались в качестве этноса («национальности»), за которым закреплялась его национальная территория, доминирование в которой гарантировалось ему существовавшей административной системой.     

 

Надо сказать, что, судя по всему, за исключением небольшой кучки диссидентов-националистов подавляющее большинство советских русских такой межнациональный баланс в многонациональной стране вполне устраивал. И хотя солженицынско-распутинские идеи русского национализма в виде необходимости сбросить с себя национальные окраины обрели в позднюю Перестройку массовую базу сторонников (и все таки, не надо забывать, что даже при этом большинство избирателей РСФСР в 1991 году высказались за сохранение Союза), сама Перестройка была следствием не русского сопротивления советской цивилизации, которого не было, но сбоя внутри нее самой. 

 

Фактически уже после Сталина, а отчетливо с 70-х годов начинается кризис цивилизации Рабочего (Der Arbeiter), о котором мы писали в предыдущих «Размышлениях о Технике». Советская цивилизация начинает разлагаться под воздействием корневой капиталистической цивилизации Запада, от которой она отпочковалась в свое время на основе русской культурной инверсии и большевистской секты западного марксизма.

 

Как следствие этого процесса (впрочем, в данном вопросе неверно рассуждать в категориях «причина — следствие») деформируется гештальт советского человека как рабочего человека. При этом, учитывая то, что верхний и средний слои прежней культуры были уничтожены, те русские, которых советский цивилизационный проект не сумел переработать в новый гештальт, представляли главным образом низовую растительную этническую массу, законсервированную в качестве этнического реликта. Поэтому русское в советской цивилизации было представлено не как городское национальное (этот пласт занимала советская цивилизационная идентичность), а как деревенско-этнографическое, при том, что и полноценная русская деревня как элемент русской культуры на тот момент уже почти не сохранилась.

 

В таких условиях начинается оформление и противостояние двух партий: т.н. «западнической» и т.н. «русской», исход которой был заранее предрешен, ибо русских в этой подковерной схватке представляли «деревенщики», представители этнической протоплазмы, к тому же, существенно деформированной и разреженной, тогда как «западники» были представителями цивилизационного проекта – советского, стремительно трансформирующегося в антисоветский.

 

Так как в XIX-ХХ веках сперва провалился процесс национализации русской культуры, а затем и она сама была уничтожена и заменена советской цивилизацией, «культура» этой цивилизации не была национальной, а само «национальное» применительно к русским было сделано этнографическим. Сама же «русская культура», точнее, русское культурное наследие стало предметом спора между советской русскоязычной цивилизацией, постепенно дрейфующей к западной иудеохристианской платформе, с одной стороны, и русской этнической протоплазмой, с другой стороны. На самом деле, понятно, что ни одна из сторон не имела на эту культуру законных прав, однако, в силу объективного превосходства лидерство осталось за русскоязычными евреями, которые в отличие от русских этномаргиналов пользовались своей принадлежностью к западной цивилизации, в сторону которой двигался разлагающийся советский проект.

 

Надо попытаться объективно и непредвзято понять роль еврейства в этой цивилизационной трансформации. Как мы уже писали об этом, там, где евреям дозволялось жить среди христиан, между традиционными культурами иудаизма и христианства не было социальных проблем кроме одной – ростовщичества и его последствий, которые в свою очередь были частью начавшегося процесса превращения христианской культуры в банкирскую, причем, процесс этот бил по сложившемуся культурному укладу, как христиан, так и иудеев.

 

В России выброс маргинальных нигилистов-евреев из их традиционной кагальной среды обитания в крупные промышленные города и центры был такой же частью и следствием капиталистической деформации имперской русской культуры, как и появление анти-системы русских разночинцев-интеллигентов. Тот факт, что и те, и другие оказывались в рядах революционных партий, так же естественен, как и то, что выходцы из специфической мелкобуржуазной среды, евреи, оказывались в качестве менеджеров революции эффективнее, чем витающие в облаках русские мечтатели-разночинцы.

 

Этим и объясняется факт лидерства на первом этапе еврейского элемента в коммунистическом движении, при том, что коммунизм, именно реальный коммунизм, победивший в России, а не его троцкистская утопическая ересь, не был еврейским проектом, по крайней мере, не больше, чем сама капиталистическая цивилизация, вызвавшая его к жизни.

 

Чтобы убедиться в этом достаточно прочитать программную работу по этому вопросу самого родоначальника коммунизма Маркса «К Еврейскому вопросу», являющуюся во многих отношениях более острым «антисемитским» текстом, чем многие произведения идеологов национал-социализма, редуцировавших этот вопрос к примитивному расовому антагонизму. Вывод, к которому приходит Маркс в данном сочинении, фактически означает, что только социалистическое государство, устранившее порождение еврейства – капитализм, не только может, но и должно осуществить «окончательное решение еврейского вопроса» в виде действенной ассимиляции евреев в секулярной гражданской нации.

 

Конечно, читатель вправе возразить, что реалии советской России опровергают эту теоретическую установку. Однако тут надо понять обстоятельства места и времени. Ведь Маркс писал о еврейском вопросе применительно к мононациональному немецкому государству, и примеры коммунистической политики в таких мононациональных странах как Польша или Румыния вполне вписываются в его подход.

 

Однако случай России и Советского Союза был совершенно уникален, так как являл собой многонациональное государство, причем, с невыстроенной до конца моделью межнациональных отношений. Евреи, выловившие в мутной воде революционных событий рыбку своего лидерства, уже очень быстро столкнулись с тем, что энергичная советская национальная политика стала вписывать их в технократическую субординацию рабочих культур – «социалистических по содержанию», но все же «национальных по форме». Процесс «кореннизации» кадров в национальных окраинах имел ту же логику, что и «русский призыв» в Партию, объявленный Сталиным в 1924 году, очевидно, имея своей целью создание идеологически и цивилизационно единого каркаса национальных коммунистических партий, социалистических культур и республик, способного к неограниченному расширению на весь мир.

 

Наднациональный характер еврейского присутствия в советской системе на этом фоне просто явно бросался в глаза – если грузины представляли в ней грузинскую республику, украинцы – украинскую, армяне – армянскую, русские – «старшего брата в семье братских народов», то евреи, не представляя ни одну республику и компартию, как бы стояли над всеми ими. Таким образом, не какой-то зловещий антисемитизм Сталина, а сама логика становления советской цивилизации требовала решения еврейского вопроса.

 

Можно предположить, что он и был бы решен в рамках курса на союз и раздел сфер влияния между сталинским коммунизмом и фашизмом, однако, мое понимание этой проблемы заключается в том, что никакого устойчивого союза между двумя этими феноменами быть не могло, так как Сталин изначально готовился к войне с фашизмом, пытаясь лишь выиграть необходимое для нее время успешным тактическим перемирием с врагом.

 

По логике внутри- и внешне-политического становления и развития советской цивилизации окончательное решение еврейского вопроса внутри нее могло произойти не раньше победы над фашизмом, что и произошло, когда кампания по борьбе с «безродным космополитизмом» последовала почти незамедлительно за разгромом нацистской Германии.

 

Это может показаться парадоксом или извращением только через призму идеалистических представлений о советском интернационализме, на практике легко перемещавшем целые народы, кроившем территории, создававшем новые национальные общности и т.п. На самом деле, кроме необходимости подготовки национальных кадров, на которую ссылался Молотов в беседе с Риббентропом, советской системой, очевидно, двигала тактическая необходимость использовать ресурс мирового еврейства в неизбежной войне с фашизмом. Как это покажет история Второй мировой войны, Сталин активно использовал еврейскую антифашистскую общественность СССР для получения поддержки воюющей стране от мирового еврейства, которая была бы просто невозможной на фоне последовавшей позже борьбы с безродным космополитизмом.

 

Таким образом, отсрочка в решении еврейского вопроса была вызвана только тактическими соображениями, и как только последние исчезли, Сталин принялся за него.

 

Русскоязычная еврейская общественность пытается представить дело таким образом, что кадровые чистки от еврейского элемента являются результатом дремучего и закомплексованного великодержавного шовинизма Сталина, его комплексов, фобий, одержимости и т.п. С этим можно было бы согласиться, если не одно «но» — создание Сталиным в СССР Еврейской автономной области и его же активная поддержка созданию государства Израиль.

 

Можно предположить, что в основе обоих этих действий лежала одна и та же логика, но на разных уровнях. Помогая создать Израиль, Сталин фактически хотел видеть еврейское социалистическое государство частью мировой социалистической, советской цивилизации. Однако этот расчет не оправдался – Израиль не просто переориентировался на западный блок, западную цивилизацию, но и стал использовать наработанные во время Второй мировой войны каналы межеврейских связей для превращения советских евреев в агентуру влияния Израиля, а значит, и капиталистического Запада. Поэтому Сталин, судя по некоторым данным, принимает другое решение, реализовать которое ему не позволила смерть — о депортации евреев в специально отведенную им территорию внутри СССР.

 

Антисемитский характер указанного плана как будто бы очевиден. Меж тем, в чем заключается принципиальная разница между ним и сионистским проектом переселения евреев в Палестину? Создание Сталиным еврейского национального очага в Биробиджане (кстати, Михоэльс просил выделить под него Крым, но это, очевидно, было бы пощечиной русским и украинцам) и возможное переселение в него советских евреев как раз лежали в русле советской интернационалистической политики и означали их превращение из «безродно-космополитического» элемента в полноправную частью союза советских народов со своей национальной территорией и социалистической культурой.

 

Почему не решение, а именно нерешение еврейского вопроса было глубоко антисоветским? Все основные советские народы были так или иначе представлены в общесоюзной элите, чему способствовала система квот и разнарядок, которую так любят попинать сегодня русские националисты. Однако при этом каждый из них представлял народ, являющийся рабочей единицей социалистической цивилизации, внутри которой рабочая интеллигенция и управленческие кадры представляли пролетариат и крестьянство, работающие на своей территории и совместно творящие рабочую национальную культуру (о рабочей культуре см. «Размышления о Технике»). И только еврейские кадры в этой системе не представляли свой рабоче-крестьянский народ, выступая, таким образом, в качестве паразита по отношению к советским народам, и занимая место их национальных представителей.

 

Поэтому создание еврейской автономной области, со своей территорией, социалистической культурой, рабочим и классом и крестьянством позволило бы еврейской интеллигенции и управленческим кадрам на законных основаниях присутствовать в руководящем слое советской цивилизации, в количестве, пропорциональном весу еврейского народа в «братском союзе народов» СССР.

 

Срыв этой политики имел фатальные последствия для советской цивилизации. Сохранив свое вненациональное положение в ней, советские русскоязычные евреи на фоне кризиса советской системы и ее непоследовательных попыток ограничивать еврейскую активность стали фактическими проводниками антисоветских идей и настроений и цивилизационным агентом влияния западной цивилизации, важной частью которой является международное еврейство и сионизм.

На пепелище Советской цивилизации

Почему китайцам удалось национализировать коммунистический проект, а русским нет. Китай выиграл у СССР тендер на национальный социализм в рамках мировой капиталистической экономики. О роли личности в истории: Солженицын как виновник неосуществленной антикоммунистической русской национальной революции. Иудеохристианское лобби берет в свои руки проект «Ельцин». Русский демократический национализм объективно не мог придти на смену советскому проекту. Единственно возможной русской революцией в позднесоветские годы могла быть революция сверху. На смену СССР приходит Ликвидационная комиссия ЗАО «Российская Федерация». Советские русские и советские евреи меняют достижения и потенциал советской цивилизации на место для себя в западной. Перестройка вместо Реставрации: почему после падения коммунизма не произошло восстановления дореволюционной русской культуры. Постсоветская элита получает место в западной цивилизации в качестве надсмотрщика над сырьевой колонией. После краха германо-русской культуры и слива советского эксперимента русские как народ не имеют прописки на Западе. Постсоветские русские как объект для западной цивилизации. Характеристики постсоветской неолиберально-паразитической системы. Россия как промежуточное звено в системе империализма, империализм в отношении России и империализм со стороны России. Сравнение системы, утвердившейся в России с режимами нефтяных монархий Залива. Нынешняя Россия как этнополитический апгрейд Хазарского каганата.

Прозападное, просионистское русскоязычное еврейство становится одним из инициаторов демонтажа советской цивилизации, ее капитуляции перед западным иудеохристианским цивилизационным проектом. Именно «культурная гегемония», по Грамши, или в данном случае «цивилизационная гегемония» проводников западной иудеохристианской цивилизации на еврейской закваске, которой были не в силах противостоять протоплазменные русские деревенщики, привела к той модели демонтажа советской системы, последствия которой мы наблюдаем по сей день.

 

 

Бесспорно, советский проект был не более чем ересью западной цивилизации, утопией, которая не имела будущего, о чем мы писали в «Размышлениях о Технике» применительно к проекту «Рабочего» Юнгера, которому он точно соответствует. Однако сход с его траектории мог произойти по-разному.

 

Так, мы видим, что в Китае отказ от этой нежизнеспособной коммунистической модели пошел по пути строительства многоукладного национального социализма, фактически, партийно-государственного капитализма, на очень выгодных ролях вписанного в деградирующую западную миро-систему и медленно, но верно перетягивающую на себя ее центр тяжести. Причина этого заключается в том, что реформы Ден Сяопина проводила китайская национал-коммунистическая элита и партия, которая не дала проводникам иудеохристианского цивилизационного проекта, вышедшим в 1989 году на площадь Тяньанминь, разрушить их проект.

 

И если русские не смогли в свое время осуществить национализацию культуры и состояться как нация в рамках западной цивилизации, то китайцы сумели решить куда более сложную задачу – национализации цивилизации (социалистической), своего куска от нее, по крайней мере, на данном этапе.

 

Кроме глубинных культурных кодов двух народов причина этого, на мой взгляд, заключается в принципиально разном генезисе и двух коммунистических партий, проектов. Если русский формировался в рамках сложной многонациональной империи как слабого звена западной империалистической системы, где русские выступали как (потенциальная) господствующая нация, на которую был обращен гнев угнетенных классов и народов, то контекст формирования китайского коммунистического проекта был совершенно иной. Это была ситуация национально-освободительной борьбы колонизированного народа против чуждой западной цивилизации, из которой сперва родились буржуазные националисты, а затем в силу их несостоятельности гегемония в национально-освободительном движении перешла к коммунистам. Тем самым, китайские коммунисты изначально выступали как авангард национально-освободительного движения, более националистический по сути, чем сами националисты, что четко видно по теории Мао об угнетенных не только классах, но и крестьянских нациях, явно пересекающейся с аналогичной новацией Муссолини, из которой родился итальянский фашизм. Культурная революция в последующем закрепила эту ориентацию, фактически, зачистив культурное пространство Китая от чужеродного западного влияния.

 

Кроме того, надо подчеркнуть и вернуться к той мысли, что китайцы встроили свой национальный социализм именно в западную капиталистическую цивилизацию и экономику и в этом смысле они сумели завоевать себе очень специфическую роль, существовавшую только в единственном числе. Боливар не вынес бы двоих, и то, что она досталась не Советской России, а КНР глубоко закономерно.

 

Но в связи с провалом или просто отсутствием альтернативного проекта русской национал-коммунистической Перестройки (не считать же таковым дешевый фарс ГКЧП), возникает другой вопрос – была ли возможной антикоммунистическая, но при этом русская национальная революция и парадигма развития?

 

Этот вопрос с неизбежностью заставляет лишний раз задуматься о роли личности в истории. Например, совершилась бы Октябрьская революция, если бы у коммунистов не было такого человека, как Ленин, который приехал после Февраля в Россию и убедил часть русских марксистов брать в свои руки всю полноту власти вместо того, чтобы интегрироваться в буржуазно-демократическую систему, как того хотели эсеры, меньшевики, да и многие большевики? Не думаю.

 

В конце 80-х годов тоже существовал человек, который обладал потенциалом для того, чтобы, вернувшись в Россию из политической эмиграции, повести антикоммунистическое движение по пути русской национальной революции. Таким человеком был Александр Солженицын, всемирно известный и уважаемый в России диссидент, автор программных памфлетов русского возрождения «Письмо к вождям Советского Союза» и «Как нам обустроить Россию». Но он этого не сделал, в силу чего потенциальная националистическая альтернатива антикоммунистического движения так и осталась уделом маргинальных групп, не сумевших противостоять иудеохристианскому проекту.

 

Так что могли бы и чего не могли бы сделать русские антикоммунисты? Теоретически могли бы создать русский аналог прибалтийских и кавказских народных фронтов, взять власть с опорой на улицу и при поддержке национальной интеллигенции. Собственно, нечто похожее ведь сделал и Ельцин, сам не чуждый русскому национализму, судя по его встрече с членами «Памяти». Однако Ельцина быстро взяли в оборот прозападные силы, как это произошло в 1996 году с начавшим набирать силу русским генералом Лебедем. Для безыдейного политика популистского типа это вполне закономерно – ставить надо на сильных, а сильными в России были именно иудеохристианские лоббисты. Однако появление сильного национального лидера и морального авторитета вроде Солженицына могло бы сорвать такой перехват народного антисоветского движения прозападными силами.

 

Ну, а что дальше? Проблема номер один, которая могла бы возникнуть затем – это границы между новыми национальными государствами, попытка передела которых националистами привела бывшую Югославию к кровавой мясорубке, военной интервенции Запада и взятию им под внешнее управление всех участвовавших в конфликте государств. Ельцину, надо отдать ему должное, удалось избежать этого сценария именно благодаря отказу от территориальных претензий к соседям, в чем его, кстати, много обвиняли русские националисты. И Солженицын, и большинство других представителей этого направления открыто говорили о необходимости присоединения к России Юго-Восточной Украины с Крымом и Северного Казахстана, что предполагало войну неокрепшего государства с двумя его крупнейшими соседями.

 

Однако даже если бы войны удалось избежать и пойти по западногерманскому, мирному сценарию воссоединения нации, непонятным является другой вопрос – о цивилизационной модели развития России и ее взаимоотношениях с мировой западной цивилизацией.

 

Ведь, фактически, обеспечить независимость посткоммунистической России от Запада мог только русский национальный социализм с многоукладной экономикой и ориентацией на автаркию. А это в свою очередь требовало новой мобилизации общества и противоречило настрою на демобилизацию, присущему демократической общественной волне, включая и ее национально окрашенные версии в республиках. Такой национальный социализм не мог состояться с опорой ни на ничтожную русскую интеллигенцию, ни на маргинализированную массу постсоветского населения, по законам жанра, как это и было в Европе 20-40-х годов, он требовал поддержки армии, номенклатуры и спецслужб, которые в России – в отличие от Европы и даже от национальных окраин СССР – не были национальными.

 

Соответственно обсуждение возможности русской антикоммунистической революции приводит нас к выводу о том, что такая могла бы состояться только при поддержке сверху, влиятельных кругов внутри коммунистической элиты, национал-коммунистической партии. Но если бы такая была, то, возможно, не потребовалась бы и революция, а просто Перестройка пошла бы по «китайскому пути», однако, этого не было по причинам, которые мы уже обсудили выше.

 

В итоге с распадом СССР на его российском осколке образовалось не национальное государство, а то, что В.Цымбурский метко определил как Ликвидационная комиссия ЗАО «Российская Федерация». Власть и контроль над страной перешел в руки откровенных ликвидаторов, как из числа чужеродных антирусских элементов, так и люмпенов русского и непонятного происхождения – тех самых представителей протоплазмы, которые будучи сперва вознесенными к вершинам власти, а потом освободившись от гнета «Хозяина» (Сталина) и в целом советской цивилизации, решили конвертировать свое положение в живые деньги по принципу «после нас – хоть потом».

 

«Слив» свою цивилизацию – а для них это была именно их цивилизация, благодаря которой в люди вышли они и их предки, как советские евреи, так и советские русские, они, естественно, хотели получить доступ к благам и комфорту единственно мировой – западной.

 

Привести туда всю страну они, естественно, не хотели, да и не могли – для этого нужно было, прежде всего, восстанавливать органические связи с Западом русской культуры, фактически, планомерно реконструировать последнюю, чего они, постсоветские маргиналы сделать были не в состоянии. Теоретически это было возможно – для этого нужно было восстановить монархию хотя бы в конституционной форме с династией Романовых во главе, провести реституцию собственности, и вернуть в Россию на почетных правах представителей первых двух волн русской эмиграции и их потомков. Однако надо отчетливо и понимать – Перестройка и ельцинские реформы были проектом никаких не «белых русских», а сугубо советских людей, их выродков, тех, кто занял свои места в жизни вместо «классово» (а для многих и «расово») чуждых верхнего и среднего слоев русской культуры.

 

Поэтому они повели Россию в Западную цивилизацию, но не как нацию и культуру (ни того ни другого не было и они не хотели создавать), но как поставщика дешевых сырьевых и человеческих ресурсов, позволяющих им вести себя в ее центре, на разных Каннах и Куршавелях, как такие же нувориши – ближневосточные «шейхи» из колониальных нефтяных государств Залива.

Это глобальная, западная иудеохристианская цивилизация, в которой западные народы оказались вместе со своими культурами, эволюционно переработанными и продолжающими перерабатываться ей. В отличие от них русский народ был лишен своей культуры в пользу советской цивилизации, мутировавшая элита которой передала его под колониальное управление западной цивилизации, в которой он уже не имеет «прописки» как нация.

 

Если советская цивилизация осуществляла мобилизацию русского народа для противостояния западной цивилизации, то постсоветская система, созданная из вырождения советской, осуществляет демобилизацию русского народа и утилизацию созданных его руками достижений предыдущих культуры и цивилизации (наука, промышленность, армия, техногенная и социальная инфраструктура и т.д., и т.п.) для своей прописки в глобальной западной цивилизации, ее торжества и пользования ее благами.

 

Смертоносный характер этой цивилизации для всех народов и культур, включая западные, применительно к русским усугубляется еще и тем, что в отличие от них они оказались в ней, предварительно не решив задачи ни национализации своей культуры, ни создания национального государства.

 

Если для большинства западных народов агентами этой мировой цивилизации выступают национальные государства (см. об этом в «Размышлениях о Технике»), то применительно к России в этом качестве выступает ненациональная, а весьма исторически своеобразная система. 

 

Существующая сегодня в России система отличается следующими характеристиками:


— по своему экономическому типу она является неолиберально-паразитической, то есть, такой, при которой с помощью либерально-капиталистических принципов функционирования экономики в условиях коррумпированного политического авторитаризма (общее место для неолиберальных режимов в странах третьего мира) осуществляется паразитирование на сырьевой ренте, созданной достижениями царско-росссийского и советско-российского периодов;


— по своему политическому типу организации пространств и отношений между народами она является империалистической как по отношению к народам, подчиненным этой системе и его государству, так и по отношению к народу, посредством которого осуществляется создание данного государства и удержание в подчинении ему захваченных народов.


С точки зрения марксизма, такую систему можно охарактеризовать как промежуточное звено в системе империализма, однако, тут я позволю себе подвергнуть критике уже марксистскую методологию. Дело в том, что, создав работающую и весьма эффективную методологию понимания исторических процессов на всемирно-историческом уровне, марксизм не захотел или просто не успел признать наличие существенных модельных специфик и исключений на уровне тех или иных региональных и культурно-исторических подвидов. Здесь, бесспорно, следует избежать соскальзывания в сиропную славянофильщину или иные разновидности идеалистического слюнепускания на тему «национального духа», однако, даже тот же Маркс, например, не только признавал особенности тех или иных народов по отношению к миро-системе, их «прогрессивную» или «реакционную» роль в ее развитии, но и выделил совершенно особняком как особую модель «азиатский способ производства».


Почему же российскую систему следует рассматривать как особенную на фоне аналогичных паразитически-сырьевых капиталистических систем, существующих в мире?


Возьмем для сравнения с Россией нефтеэкспортирующие государства и режимы Ближнего Востока, так же, по большому счету, не занимающиеся ничем кроме проедания доставшейся им сырьевой ренты. Как и в России, их местное население не мобилизуется для участия в экономике развития, вместо чего обслуживать ее завозятся гастарбайтеры из стран третьего мира.


До сих пор мы видели только сходства между рассматриваемыми системами, а сейчас начнутся существенные различия.


Основное из них заключается в том, что, несмотря на колониально зависимый характер проедающих ренту политико-экономических систем стран Залива, их коренное население является соучастником и собенефициаром этого проедания, а трудовые мигранты находятся в подчинении и обслуживают интересы не только экономической системы, но и привилегированной титульной нации, являющейся ее выгодоприобретателем.


Пример этих стран наглядно показывает, что даже ничего не производя, паразитируя на сырьевой ренте и привлекая в качестве дешевой обслуги трудовых иммигрантов, процесс их привлечения и организации их деятельности и нахождения в стране вполне можно организовать так, чтобы обеспечить в данной системе доминирование ее коренного населения. И причина этого объясняется очень просто — исторически мононациональным, этно-солидарным характером организации общества и его правящего слоя, сохраняющимся даже в условиях колониальной системы.


Россия, очевидно, представляет собой другую модель паразитарно-сырьевой системы, так как ее паразитический господствующий класс не просто проедает доставшуюся ему ренту, обслуживая экономику во всех больших масштабах не усилиями демобилизуемого коренного населения, а с помощью трудовых иммигрантов, но и делает это таким образом, чтобы опускать в социальном отношении (от заработной платы до перспектив и самоощущения) коренное население. При этом ею создаются, с одной стороны, пресс трудовых иммигрантов на отчужденных от пользования ренты аборигенов, начиная от криминального до морального отношений, с другой стороны, провоцируется ксенофобское давление и истерия коренного населения против этих же иммигрантов, что позволяет ей функционировать по принципу «разделяй и властвуй».

В описанной модели усматривается все больше феноменологического сходства с Хазарским каганатом, территории которого составляют достаточно существенный блок территории современной России.


Напомним, что Хазарский каганат был многонациональным государством со стержневым тюркским народом (собственно хазары), игравшим роль военно-административного хребта этой региональной державы. Хазары завоевывали и держали в подчинении более слабые нехазарские народы, таких как булгары, при том, что с  VI века элитой этой военно-захватческой империи постепенно становится пришлая еврейская финансово-торговая олигархия вплоть до последующей тотальной иудаизации породненного с ней хазарского истеблишмента.


Хазария, таким образом, представляла собой в этнополитическом отношении трехслойную систему — в ее сердцевине находился служивый тюрко-хазарский народ, внизу, удерживаемые им в подчинении — завоеванные народы, а сверху, на теле хазарского этноса сформировалась и утвердилась еврейская и иудаизированная финансово ориентированная элита, конвертирующая военные завоевания хазар в коммерческие успехи.  


Основное отличие этой модели, как видно, заключается, с одной стороны, в использовании отчужденной в социальном и национальном отношении от стержневого народа паразитической элитой сил и средств этого народа для создания и удержания многонационального государства, с другой стороны, в постоянном поддержании (исторически в разной форме) этого народа «в узде» путем провоцирования его конфронтации с окружающими его народами.


Таким образом, если в заливной паразитарно-сырьевой системе этнически консолидированная с титульным народом элита за счет доходов от ренты обеспечивает защиту социальных интересов этого народа и его доминирование в собственной стране, в хазарской системе рента эксплуатируется таким образом, что это приводит к деградации основного народа, его замещению в собственной стране и провоцированию разделяющих общество конфликтов (так, в странах Залива они невозможны по причине того, что ясно, кто в доме хозяин), позволяющих правящему классу удерживать контроль над разобщенным и бесправным населением.

 

Однако Россия – это не страна Залива, в которой создавалась только та инфраструкатура, что необходима для добычи и обслуживания нефтяной ренты и ее комфортного использования. Современная Россия это наследник советской цивилизации, причем, не только доставшейся от нее ренты, но и колоссальной затратной части в виде техногенной и социальной инфраструктуры, а также геополитической нагрузки в виде необходимости сохранять многонациональное государство, преодолевая центробежные тенденции, что все вместе возможно делать только в режиме постоянной мобилизации.

 

Хазарская же система знает только одну мобилизацию – в целях обслуживания и распределения ренты, тогда как все остальные задачи она способна решать лишь методом затыкания дыр – тогда и настолько, когда они уже явно угрожают затопить ее корабль. Впрочем, большинство бенефициаров этой системы уже давно если не пересели на запасные шлюпки, то уж точно их приготовили и снарядили. Примут ли их там, куда они собираются на них причалить и позволят ли на подготовленные запасы жить так, как они хотят и привыкли жить в России?

 

Ответ на этот вопрос, мягко говоря, неочевиден. Однако нежелание и просто биологическая неспособность вести себя иначе заставляет их гнать эти сомнения от себя, в глубинах подсознания всегда лелея мечту на волшебный запасной аэродром, ради которого они разрушили и продали «эту страну».

Культура и «Совок»

Цивилизация работает на ресурсе культуры. Массы и личность — сырье и секрет культуры. Участие масс в культурном процессе как объекта. Культурное облучение среднего слоя и его подтягивание к стандартам высшего. Возникновение буржуазных демократий, отмена цензов и превращение буржуазной культуры в массовую. Уничтожение высшего и среднего культурного слоев России коммунистической революцией, эмансипация нижнего от их влияния. Невозможность приобщения к высокой культуре через текст, но только через онтологию, уничтожение живых носителей русской культуры. «Совок» через призму культурологи. Совок как представитель низов, эмансипированный от влияния господской и буржуазной культуры. Аристократия и бюргерство как опорные конструкции культуры. Сущность культуры как культивирования. Антикультурная сущность борьбы Совка с буржуазностью и мещанством. Разрушение русского крестьянского уклада и пролетаризация русских низов. «Интеллигенция и народ» — формула советской антикультуры. Евреизация советской русскоязычной интеллигенции. Уничтожение культурного типа русского и европейской русской культуры. Сталинский стиль архитектуры и его происхождение. Проедание Совком наследия европейской русской культуры. Технократический антикультурный характер советского социализма. Культурный социализм на примере «ИКЕА». Сущность советизма как отказа от культуры.


Любая успешная цивилизация работает на ресурсе предыдущей культуры. Мы выводим за скобки абсолютно уникальную цивилизацию Ислама, потому что в отличие от антропогенных цивилизаций она возникает не на основе технизации культуры, но напротив часто сама становится источником появления новых органических культур на платформе мировой божественной цивилизации.

 

Любая же антропогенная цивилизация возникает как продукт технизации культуры, которая с одной стороны знаменует собой ее триумф, с другой стороны, смерть. Можно привести в пример не во всем точное сравнение с гусеницей и бабочкой — превращение неприметного существа в произведение божественного искусства представляет собой пик эволюции данного организма, но срок его жизни в раскрывшемся состоянии – всего один день.

 

Сравнение, конечно, неудачно в том смысле, что между бабочкой и цивилизацией общей является лишь внешняя броскость, тогда как для культуры характерна та насыщенная внутренняя жизнь, которую вряд ли можно найти у гусеницы.

 

Культура, высокая культура подобна процессу переработки огромного количества сырья для извлечения незначительного количества драгоценного редкого продукта, секрета, эликсира. В этом смысле высокая культура никогда не бывает массовой, напротив, она использует массы как сырьевой материал для выделения из него избранного слоя, в котором должен отчеканиться человеческий тип данной культуры и его носитель — благородная личность.

Освальд Шпенглер характеризует этот процесс следующим образом: «…культура есть оформленная, одухотворенная жизнь, вызревающая и завершающая себя форма, обладание которой всегда предполагает высший уровень личности».

 

В то же время массы все равно участвуют в культурном процессе, не только как материал, но и как объект в широком смысле этого слова, как объект облучения ею.

 

Прежде всего, это проявляется в том, что к стандартам высокой культуры постепенно подтягивается ее средний слой, обслуживающий высший и неизбежно соприкасающийся с ним. Егор Холмогоров точно подметил траекторию этого процесса на Западе:

 

«Возникновение современных наций связано с распространением на нацию в целом, на третье сословие, аристократических прав и обычаев. Уравнение нации выражается в том, что вся нация становится аристократией, нацией господ, люди начинают обращаться друг к другу «сэр», или «месье», или «господин», «сударь», на гражданина распространяются аристократические права — право на суд равных, свобода от телесных наказаний. Но с этим связано и принятие гражданином аристократической этики служения, не только права, но и обязанности гражданина современного государства, за исключением разве обязанности платить налоги, — это обязанности аристократа».

 

Но надо отметить, что описанное представляет собой уже итоговый и неоднозначный результат длительного, растянутого во времени процесса. И на Западе, и в России ему предшествует продолжительное изолированное существование среднего слоя, в неизбежном соприкосновении с высшим, но все же отдельно от него — будь то в форме прислуживания с восхищением перед ним или в борьбе против него с завистью, выраженной в желании самим быть, «как господа».

 

Конечно, превращение буржуа в господ в определенном смысле представляет собой профанацию господ как таковых (какой же из буржуа господин?) и является следствием отказа части высшего класса от подлинного господства, продажи аристократического “первородства” за “чечевичную похлебку” капитала, открывающего путь «бюргерскому проекту» масонской крипто-элиты.

 

Тем не менее, даже в этом случае средний слой подтягивается пусть и к сильно обесцененным, но все же стандартам высшего, приобщается к внешним атрибутам его культурного бытия. Со временем, по мере отмены имущественных цензов внутри буржуазных демократий происходит последующее расширение круга пользователей этой культуры, естественно, сопровождающееся очередным ее упрощением, которое, вписываясь в процесс механизации и глобализации, знаменует собой окончательный переход культуры в качество цивилизации и ее растворение в ней.

 

Это то, как шел этот процесс на Западе. А что же в России? В России он был оборван коммунистической революцией, а высший культурный слой вместе с уже значительно окультуренным средним были физически и морально уничтожены. Остался только массовый нижний, который уже не подтягивался к стандартам высшего и среднего, а был радикально от них эмансипирован.

 

Эта бескультурная масса была вовлечена в гигантское строительство цивилизации, представляющей собой не обуржуазивание культуры, а ее уничтожение в топке рабочего проекта.

 

В принципе тут надо отдавать себе отчет в том, что массы в любом случае являются рабочими винтиками и в западной механистической цивилизации. Разница лишь в том, что в западном варианте они приобщаются к продуктам живой культуры, тогда как в советском от нее осталось только наследие, пресловутая историческая память в виде книг, камней и музейных экспонатов, с которыми представитель эмансипированной от создавшего их высшего слоя культуры народной массы связывает не больше, чем с античностью современного европейца, решившего изучить ее по книгам.

 

Академик Панарин писал следующее: «Юноши и девушки, усвоившие грамотность в первом поколении, стали читать Пушкина, Толстого, Достоевского — уровень, на Западе относимый к элитарному… Нация совершила прорыв к родной классике, воспользовавшись всеми возможностями нового идеологического строя: его массовыми библиотеками, массовыми тиражами книг, массовыми формами культуры, клубами и центрами самодеятельности, где «дети из народа» с достойной удивления самоуверенностью примеряли на себя костюмы байронических героев и рефлектирующих «лишних людей»».

 

Однако этот ряд вполне можно продолжить для большей точности выводов – получившие доступ к массовой классической литературе, советские «юноши и девушки» также примеряли на себя костюмы «последнего из могикан» или «трех мушкетеров», но это не значит, что они становились представителями индейской или французской культур.

 

Чтобы причаститься к определенной культурной реальности, мало прочитать о ней в книгах и потом вообразить себе Бог весть что, нужно иметь отношение к ее онтологии, к образу жизни, строю мыслей и чувств людей – ее носителей, что возможно только в прямом соприкосновении с ними или их законными культурными наследниками.

 

Какие же практические последствия имела эта культурная катастрофа для всей действительности советской цивилизации? Те, которые стали известны под названием «Совок».

 

Ведь, что такое «Совок», какой смысл сознательно и подсознательно вкладывался в это понятие самыми разными использовавшими его людьми? Серость, безвкусица, обезличивание – эти качества, присущие в той или иной степени любой антропогенной цивилизации, в случае с «советской», рабочей (особенно в ее крайних формах вроде северокорейской) достигли своего апогея.  

 

Интересно представление совка о самом себе. Так, уже упоминавшийся ранее С.Кара-Мурза готов признать слабость советского проекта, так сказать, отдельные недоработки, но исключительно в мире «символов», «знаков» и «виртуальной реальности», которые были недостаточно проработаны в классическом марксизме (сам он, впрочем, скорее антимарксист, чем марксист, но это уже тема отдельного разговора). Оказывается, «Советский тип распределения пищи, как бы он ни был благополучен в терминах реальных калорий, белков и т.д., был крайне неблагополучен с точки зрения образов и символов («виртуальной реальности»)». Кара-Мурза в данном случае рассуждает как типичный технократ, подобно какому-нибудь маркетологу из ненавистного ему МакДональдса, которому просто непонятно отношение к пище и еде еще через призму культуры.

 

Советское питание, как бы ни обстояли дела с его калориями и белками, было просто отвратительным с эстетической точки зрения. В советских городах практически отсутствовали полноценные кафе, уже не говоря о ресторанах – чтобы попасть в последние и причаститься к такому шедевру советской гастрономии как «салат Столичный», надо было либо отстоять внушительную очередь, либо заблаговременно записаться на это чудодействие. Собственно, даже то, что они остались хотя бы в таком виде, не объяснить иначе как послаблениями «буржуазному образу жизни» — рабочему человеку было вполне достаточно сети общепитовских столовок, в которых его обеспечивали необходимым количеством калорий и белков.    

 

Этим же отличаются и все другие атрибуты Совка, будь то одежда, транспорт, мебель, оформление интерьеров и т.д., и т.п. 

 

Собственно говоря, судить совка строго нельзя, ибо то, что он совок – это его беда, а не вина. В принципе совок — это представитель народного низа, пресловутого рабоче-крестьянского класса, эмансипированный от ценностей и представлений господской и буржуазной культуры. Поэтому для него ценность и эффективность любого явления измеряется критериями голой цивилизации, «очищенной» от культуры.

 

Ведь культура представляет собой особый способ раскрытия бытия, практического отношения к реальности в ее действительности. В этом смысле неслучайно как ее существование, так и ее прогрессивное (без оценки характера этого прогресса) движение в сторону цивилизации базируются на двух слоях — аристократии (военно-политической элите) и бюргерстве (торговцах, горожанах). В классификации Освальда Шпенглера два этих слоя объединены их «животной» природой в противоположность «растительной» природе духовенства и крестьянства. Это важно понимать в контексте отличия культуры от религии — несмотря на взаимосвязь двух этих феноменов, культура представляет собой особый онтологический способ отношения к реальности в отличие от чистой духовности. Культура, а именно уже раскрывшаяся, высокая культура есть особый способ бытования и культивирования его аспектов, образующих собой ритуальную, оформлено-эстетическую сторону жизни определенного человеческого типа.

 

Это позволяет лучше понять содержание культурной политики советской цивилизации, через всю историю которой проходит борьба с «буржуазностью» и «мещанством», особенно накаленная на стадии утверждения советского строя. Очевидно, что под «буржуазностью» и «мещанством» в Советском Союзе имелась в виду культура как таковая, то есть «животное» (витальное) стремление обустраивать свое бытие как культуру, культивирование этого бытия, ненавистное советскому человеку как «вещизм», «чистоплюйство», «выделывание» и т.д.

 

Русский крестьянин всегда был по-своему религиозен, но эта религиозность была основана на его растительной связи с землей. Пролетаризация и советизация русского крестьянина в этом отношении имели два последствия. Во-первых, он был оторван от природы и вброшен в отчужденный, враждебный мир голой техники. Во-вторых, он был силой лишен религии как таковой даже как остаточной формы сознания, оторванной от его растительного существования. Н.С.Трубецкой подобрал очень верный термин для определения традиционного русского православия – «бытовое исповедничество», поэтому вполне закономерно, что с исчезновением традиционного крестьянского быта (продержавшегося так долго благодаря закреплению крестьян на земле, т.е. пресловутому крепостничеству) исчезло и исповедничество, и весь религиозный пыл вчерашних православных перешел в мессианский коммунизм.

 

Вся эта рабоче-крестьянская масса, вырванная из под воздействия двух культурообразующих сословий: аристократии и бюргерства, осталась один на один с такой же растительной, как и она, интеллигенцией, этой антисистемой живой культуры. «Интеллигенция и народ» — вот формула этого советского посткультурного существования русских, вдвойне порочная еще и потому, что интеллигенция, начавшая возвращаться в социальную действительность страны одновременно с ревизионистским курсом Хрущева, была уже доминантно-еврейской, что, впрочем, абсолютно закономерно, учитывая иудеохристианскую цивилизационную природу данного феномена.

 

Что в итоге? Простых деревенских Вань и Мань, пресловутых «Ваньто и Маньто» из анекдотов 70-х, было некому учить культуре. Не к кому им было и подтягиваться в своем естественном для новых горожан стремлении «быть, как люди». Единственными образцами культурных русских были советские интеллигенты: еврейские или евреизированные, и потому на подсознательном уровне отталкивающие от себя любого здорового русского человека.

 

Убита была не просто русская культура, но и сам тип культурного русского, русского европейца. Русские разучились питаться, одеваться, отдыхать, строить, путешествовать так, как это делают культурные люди, представители культурной нации, превратившись вместо этого в серую примитивную массу, наставляемую и высмеиваемую чуждой, враждебной интеллигенцией. А разучились по очень простой причине – не у кого было учиться, не на кого было ровняться, ибо все, на кого можно было, были заблаговременно уничтожены, посажены и высланы из страны предками тех самых интеллигентов, которые стали их учить и воспитывать.

 

В результате коммунистического погрома, ознаменовавшего собой переход к строительству советской цивилизации, русские лишились той русско-европейской культуры, которая вызревала у них два с лишним века, начиная с культурной революции Петра. Были разгромлены и утрачены все формы культурного бытования, которые определяют нацию как культурный феномен – от умения питаться и одеваться, до создания культурного облика городов – их внешнего вида и атмосферы, того, что безошибочно отличает старые ли Москву с Нижним Новгородом, европейские ли города, от советских бетонных коробок, сформировавших монструозные индустриальные пейзажи советской цивилизации.

 

Кстати, по поводу архитектуры. Надо признать, что сталинский стиль, бесспорно, является одним из архитектурных прорывов русской истории, вполне сопоставимым с имперским архитектурным прорывом Петра и его града — Петербурга.

 

Однако вот вопрос – люди какого поколения строили сталинские дома, воспитанники какой архитектурной школы? Русской дореволюционной – ответ очевиден не только хронологически, но и фактологически, ведь достижения собственно советской архитектуры можно лицезреть по тому убожеству, которым обставлены советские города, особенно вопиющему в тех случаях, когда, как в Москве, ему приходится соседствовать с архитектурными творениями русской культуры.

 

Это говорит о том, что советской цивилизации удалось сохранить и развить только те достижения русской культуры (медицина, фундаментальная наука, промышленность, администрирование), которые не связаны с бытованием и не требовали наличия «третьего измерения» в отношении к действительности. Все подлинно величественное в архитектуре ли, произведениях ли искусства в советский период было создано на ресурсе русской культуры, стремительно исчезавшем по мере замещения ее наследия «оригинальными» образцами советской цивилизации. Советские люди, родившиеся уже в СССР, причем, чем дальше, тем больше отстоящие от дореволюционной русской культуры и ее носителей, в эстетическом и культурном отношении представляли собой технических големов, лишенных представления о качестве бытия.

 

При этом большим преимуществом и достижением Совка его апологеты вроде Кара-Мурзы считают всеобщую доступность эстетически омерзительных, но практически полезных и необходимых продуктов советской цивилизации. Но дело в том, что это преимущество любого социализма, который отнюдь не является синонимом Совка.

 

В качестве наглядного примера этого можно указать на компанию «ИКЕА», как это кому-то ни покажется странным, на первый взгляд. На самом деле, «ИКЕА» — это компания, которая на Западе, а теперь и в России внедряет в жизнь самые, что ни на есть социалистические продукты потребительской культуры.

 

И не только потому, что они рассчитаны именно на среднестатистического потребителя-трудягу, ограниченного в средствах и не могущего позволить себе купить дорогую мебель или предметы интерьера. Но и потому, что основатель и бессменный владелец «ИКЕА» Ингвар Кампрад – шведский трудяга-крестьянин, является выходцем из национал-социалистического Неошведского движения. И хотя впоследствии затравленный политкорректной прессой Кампрад был вынужден отказаться от своего прошлого (как наследники Генри Форда, кстати, тоже основателя социалистического предприятия, отказывались от взглядов своего предка), его бывший наставник Пер Энгдал не без гордости заявлял, что именно принципы их движения тот воплотил в своей компании и ее продукции.

 

Мебель и предметы интерьера «ИКЕА», действительно, народные во всех отношениях. Они недорогие, экологичные, функциональные. Они сделаны в шведском, северном стиле, который компания продвигает по всему миру во всех своих супермаркетах наряду со здоровой шведской пищей и другими продуктами со скандинавским колоритом.

 

Вместе с тем о продукции «ИКЕА» никто не скажет, что она лишена вкуса и культурного измерения. А почему? Потому что она сделана компанией человека с философией социализма, но культурного социализма, который не сопровождался разгромом культурного фундамента нации, зачисткой ее культурного ландшафта и слоев, а представлял собой переход к политике и философии социализма внутри национального культурного организма.

 

Собственно, именно такой «культурный социализм» и стал известен миру под дискредитировавшим его, к сожалению, названием «национального социализма». Тем не менее, выводя за скобки определенные одиозные аспекты немецкого национал-социализма, надо признать, что он во многом представлял собой пример общества, в котором здоровые принципы социалистической политики и философии были претворены в жизнь на основе сохранения и приумножения национальной культуры, а не ее разгрома.

 

Довоенные успехи немецкого национал-социализма в социальной сфере куда как внушительнее успехов советской цивилизации вообще и того времени в частности. Однако при этом от соприкосновения с эстетикой Третьего Рейха и ознакомления с повседневным бытом политически неангажированных немецких обывателей, бюргеров и работяг, не возникает того тошнотворного ощущения, которое порождал Совок.

 

А почему? Именно потому, что это был культурный социализм, взращенный на основе прусской высокой культуры и утвержденный с участием ее культурных кругов, а не люмпенский социализм выжженного культурного пространства и построенной на его месте нигилистической рабочей цивилизации. Это к вопросу о социализме, так как надо понимать, что антикультура советского проекта не может быть объяснена его социализмом.

 

Сущность советизма, совка в культурном отношении, в вопросе культурной политики заключается в отказе от культуры как таковой за счет уничтожения высшего стандарта и слоя ее носителей – культурного типа – который впоследствии через проникновение в социально зрелый средний слой мог бы стать достоянием всей нации. Вместо этого совок уничтожил эволюционно вызревавшие русскую культуру и культурный высший слой (а также окультуренный средний), создав на их месте культурный и культурно-типологический суррогат – советскую интеллигенцию, феноменологическую инверсию иудеохристианской цивилизационной надстройки на почве западных культур.

 

Советский проект в антропологическом отношении (а культура есть и тип антропологии и форма антропологической политики) оказался драконом, пожирающим самого себя.

 

Он был создан яркими политическими солдатами типа Ленина и мощными характерами вроде Сталина – людьми, вышедшими из традиционной имперской дореволюционной культуры, впитавшими ее в свои кровь и плоть. Но по мере исчезновения антропологического наследия этой культуры вырождалась не только архитектура советский городов, эстетический расцвет которой при Сталине ознаменовал собой предсмертный триумф русской архитектурной школы. Вырождался, точнее, оставался наедине с собой сам тип советского человека, лишенного живого культурного стандарта, традиции, включенности в цепь поколений культивируемого типа.

 

Наедине с самими собой остались брошенные простые люди и выблядок иудеохристианской химеры – советская интеллигенция, несшая разрушение уже рабочему проекту, разлагающая его вместе с простыми русско-советскими людьми изнутри. Судьба советского проекта была этим предрешена, как и судьба связавшего себя с ним русского, культурно разгромленного народа.

«Советский проект»

Большевизм это синтез «белой мировой революции» с «цветной мировой революцией», по Шпенглеру. Россия не смогла стать «госпожой Азии». Русские «на борту» и русские «в Лесу», по Юнгеру. Неосоветизм наших дней. Лживость утверждений Кургиняна и Кара-Мурзы о советизме как синтезе модерна и традиционализма. «Общинность» в оптике советизма и традиционализма; коллективизм и индивидуализм в традиционной культуре. Советизм не выковал культурный тип личности. Подпольная и развращенная элита Совка. Разрушение советизмом базовых ценностей и элементов традиции. Бегство в Космос советского человека и его собрата по нигилизму – американца. Сатанинские мечты современных русских модернистов. Леонид Леонов как предтеча Юнгера. Русские деревенщики как сопротивление советскому технократическому нигилизму. Этнические и экологические лимиты развития. «Развитие» работает против русских, иллюзорность мечтаний о «сверхчеловеке, говорящем по-русски». Глобальный цивилизационный кризис и два пути выхода из него.

Итак, что такое советская цивилизация?

 

Ее сущность и причины ее краха были в общем виде описаны нами в «Размышлениях о Технике» применительно к юнгеровскому мифу «Рабочего». Вкратце, это ересь западной цивилизации, сбой в ее эволюционном развитии (тоже ведущем к социализму, но по другой траектории), которыми на исторически непродолжительное время воспользовались периферийные и колонизированные народы этой цивилизации для рывка в своем развитии и передела мира на новых принципах.

 

Я согласен с оценкой «большевизма» (в широком смысле) Освальдом Шпенглером, который в своем произведении «Годы решений» описал его как продукт двух, сошедшихся в единой точке всемирно исторических движений – «белой мировой революции» и «цветной мировой революции». Большевизм или советизм, как угодно, родился от Запада, но на «азиатской» почве и стал платформой развития именно «цветных» народов, их борьбы против «белой» гегемонии («белым народам сегодня противостоит масса цветных народов, к которым относятся русские, южные испанцы и южные итальянцы, исламские народы, негры в английской и индейцы в испанской Америке», — писал Шпенглер).

 

Однако применительно к России Шпенглер оказался неправ – справедливо считая большевизм «азиатским» проектом, он ошибся, раз и навсегда записав Россию в «госпожу Азии». В этом смысле более проницательным оказался Эрнст Юнгер, который формулируя в своем последнем программном произведении «Лесник» задачу освобождения немцев от ига технократической западной цивилизации (лишь ересью которой стал большевизм), увидел в русских не органических носителей советизма, но раздавленный им народ: «Лесник – это центральный вопрос и для русского. В качестве большевика он обнаруживает себя «на борту», как русский он находится «в лесу».

 

Впрочем, сегодня на фоне катастрофы, порожденной крахом уже советского проекта, появилось немало желающих реабилитировать его и именно в нем увидеть желаемый образ будущего не только для России, но и для всего человечества.

 

Одной из наиболее значимых таких фигур в современной России является С.Е.Кургинян. Надо сказать, что за обозримый период взгляды этого человека на обсуждаемую проблему претерпели некоторое изменение. Если раньше он придерживался совершенно верного мнения о советском проекте как об альтернативном Модерне, то последнее время, будучи вынужденным признать родимые пятна Модерна как такового, он стал говорить о том, что советский проект это как бы и не Модерн, а альтернативный ему путь мобилизационного развития, не уничтожающего традицию, а вбирающего ее в себя.

 

Если копать глубоко, то такая же, псевдотрадиционалистская философия лежит в основе мировоззрения другого апологета советизма С.Кара-Мурзы, который, с одной стороны, критикует западный Модерн за разрушение традиционных связей Средневековья, а с другой стороны превозносит советский проект именно как носителя мировоззрения рационализма, вырастающего из этого же самого Модерна и разрушения Западной традиции. В этой мешанине ценностных основ и нежелании признать очевидное – банкротство и порочность Модерна как такового, влекущее за собой реабилитацию Традиции, в пользу советского пути развития цивилизации приводится главным образом то, что в отличие от классического западного (т.е. стандартно-общемирового, называя вещи своими именами) он, оказывается, не разрушал традиционных основ общества и культуры.

 

Какую же традицию не уничтожил советский проект, хотелось бы спросить? В сухом остатке от рассуждений Кургиняна, да и его единомышленника Кара-Мурзы, остается только пресловутая крестьянская общинность, дух коллективизма. Но с чего же вы, господа, взяли, что любой коллективизм по определению является атрибутом традиционного общества?

 

Таковым является только субординационный коллективизм, то есть такой, который объединяет людей в партикулярные социальные структуры, причем, по логике, при которой соразмерно с возрастанием значимости такой структуры в социальной системе общества возрастает и индивидуализм ее членов.

 

Называя вещи своими именами, смыслом коллективизма в традиционной системе культуры является закрепощение и эксплуатация низового материала для возделывания высоких культур, то, что имел в виду Ницше своим высказыванием: «Культура требует рабства».

 

Какую же высокую культуру, тип, личность их носителей формировал советский проект, советский коллективизм? Никиты Хрущева? Брежнева? Фурцеву? Гагарина? Советских офицеров? Или рабочих-передовиков? Или, может быть, выдающихся колхозников?

 

А может быть, русскоязычной еврейской и евреизированной интеллигенции? Но она как раз тяготилась этим коллективизмом и все то время, что ей дали существовать, выйдя из под шконки с эпохи Хрущева, находилась в глухой оппозиции к нему.

 

Восхваление советской цивилизации за то, что она в отличие от западной, якобы, не расправлялась с традицией, а сохраняла ее, является настолько воинствующим цинизмом, что при столкновении с ним просто захватывает дух. Традицию уничтожают обе эти техногенные цивилизации, но, господа, давайте все таки не идти на столь очевидные подлоги. Преимуществами советской цивилизации были ее черты именно как цивилизации технической, технократического проекта, однако, именно в отличие от западной она представляла собой не способ плавной переработки культуры в цивилизацию, но уничтожение под корень самих культурных основ. И если уж вы хотите быть традиционалистами с советских позиций, то делайте это по-русски честно с леонтьевским размахом, мол, лучше уж открытое изничтожение дегенерировавшей культуры, чем ее позорное сохранение в музейном качестве. Это будет, по крайней мере, честная, заслуживающая интеллектуального уважения позиция.

 

Но не надо рассказывать нам о том, как советский проект, советская цивилизация сохраняла де традиционное общество. Что из него оно сохраняло?

 

Семью? Советская система сделала все, чтобы уничтожить именно традиционную, патриархальную большую семью, главенствующее положение отца и мужа, кровнородственные связи поколений.

 

Религию? Тут и комментировать нечего – выводя за скобки сергианские бредни, с которыми и полемизировать не имеет смысла, очевидно, что всю свою историю советский проект воевал с религией на уничтожение. И самое худшее, чего он сумел в этом смысле добиться – это даже не вытравливание религий из народных масс, но создание одновременно с этим выхолощенных, преклонившихся перед идолом безбожного государства официозной церкви и других религиозных структур «традиционных религий России».

 

Иерархию, авторитет? Советское общество было воинствующе эгалитаристским и какие-то элементы  авторитарного порядка сохранялись вопреки его направленности и логике, при этом всячески скрывались от общества.

 

Здоровый для любой культуры процесс формирования и наличия аристократии, будь то служивой, творческой или научной, ростки которой зримо пробивались в СССР, несмотря на эгалитаристскую фальшь коммунизма, до последнего не признавался, давая тем самым леводемократическим диссидентам козыри для атаки на советский строй и справедливого вскрытия его лицемерия.

 

Именно это, с одной стороны, позволило Ельцину сделать рывок к власти через борьбу против привиллегий, с другой стороны, растлило саму советскую элиту, которая вместо честного и открытого служения в обмен на признание и поощрение своих заслуг и элитарности, была вынуждена прятать свое истинное положение в обществе, в итоге, начав тяготиться вынуждающей ее к этому системой и променяв ее на возможность открыто пользоваться приобретенными в ее рамках возможностями.   

 

Что остается в итоге от сущности советского проекта? В итоге она сводится к созданию общества и типа Нового Титана – человека, овладевшего Техникой, ставшей его кровью и плотью для покорения Космоса, помимо реальной сферы советской проектной одержимости, ставшего олицетворением нигилистической пустоты прогрессистского технократического сознания и его бегства от земной реальности.

 

Как и западный, советский человек бежал, хотел бежать в Космос потому, что не видел смысла своего существования на земле, причем, тем более одержимо, чем больше в СССР в отличие от Запада была разрушена культура как способ организации бытия человека и общества – в этом смысле глубоко закономерно, что пионерами и лидерами космического штурма стали не страны Старого Света, но две культурно нигилистические державы: CCCР и США. 

 

О каком же «традиционализме» можно говорить применительно к такому ультрапрогрессистскому, футуристскому проекту? Если в этом и есть что-то традиционное, то только «традиционализм» строителей Вавилонской башни и египетских фараонов, но на самом деле это, конечно, никакой не традиционализм, потому что в данных случаях имел место переход от изначальных культур к технизированныvцивилизациям, как это было и в Риме при переходе от республики отеческих нравов к космополитической морской империи.

 

Вполне закономерно, что если раздвоенное (своей безнадежной любовью к нему) дитя Модерна Кургинян фантазирует на тему возвращения к этическим горизонтам возрожденного советского проекта, его куда более откровенный апологет Максим Калашников рубит правду-матку. Он уже вполне открыто говорит, что задачей такого проекта является создание искусственного интеллекта, особого нейро-мира и овладевшего ими сверх-человека.

 

Не менее откровенен другой русский юродивый – Проханов, который заявляет, что целью возрожденного советского проекта (это Кургинян со своей армяно-еврейской мещанской осторожностью мелочится в формулировке таковой) является преодоление физической смерти и не только достижение бессмертия уже живущих людей, но и воскресение во плоти уже умерших – не Богом, нет, но человеком, сумевшим с помощью Воли и Техники установить полный контроль над Природой.

 

Вот это русский размах!

 

Однако Проханов, апеллирующий в своих грезах к русскому философу начала ХХ века Федорову (это его бред о «воскресении отцов» пропагандируют и советский модернист Проханов, и русский православный консерватор (!!!) Андрей Савельев), по идее, должен хорошо знать оценку этих перспектив другим, не менее самобытным русским мыслителем Леонидом Леоновым.

 

Своим романом «Русский лес», написанным еще в 1953 году, Леонов не только фактически, но и символически предвосхитил «Лесника» Эрнста Юнгера. У Леонова, ознакомиться с которым Юнгер вряд ли имел возможность, героем его романа тоже является Лесник – человек, противостоящий безумию технократической цивилизации, ее неудержимому развитию, беспощадно уничтожающему Лес как образ Природы, как то пространство, которое поздний Юнгер определит как сокровенную сферу жизни человека.

 

Как известно, Леонид Леонов не успел завершить свою последнюю книгу «Пирамида», но и того, что в ней было написано, очевидно, чтобы понять глубокий пессимизм этого думающего, корневого русского человека относительно перспектив не только России, но и всего человечества, идущего по гибельному, самоубийственному пути. А ведь Леонов был ярким, но не единственным представителем целого самобытного течения русской литературы и национальной мысли – писателей-деревенщиков, со всей решительностью ставивших схожие вопросы в своих произведениях.

 

Неудивительно, что сопротивление представителей русской этнической стихии советскому технократическому проекту облекалось в формы борьбы за защиту экологии, будь то противодействие перебросу северных русских рек в Среднюю Азию (которое и сейчас апологетизирует советский фанатик Кара-Мурза) или призывы к сохранению и поддержке «неперспективных деревень» в Нечерноземной полосе России.   

 

Этот первобытный, законсервированный в этнической протоплазме и еще не зараженный идеями «национал-демократии» и «гражданского национализма третьего сословия» великорусский народный национализм деревенщиков инстинктивно точно отражал понимание этничности, неразрывно связанной с ее экологической нишей, как консервативного фактора – препятствия на пути одержимого прогресса.

 

Русские, в лице городских, образованных представителей своей поздней культуры поддавшиеся на искушение рабочего титанизма, вознесшего их на вершины мировой технократической цивилизации, в лице представителей своей крестьянской этнической протоплазмы вдруг осознали ее губительность и опустошительный характер для своей во всех смыслах этого слова природы. 

 

Но технократическая цивилизация, набирая обороты, уже во всю шла катком по народу, на ресурсе которого она была утверждена. С определенного момента ресурсов этого народа уже стало не хватать, однако, демографические показатели спавших на периферии Империи кавказских и азиатских народов демонстрировали легкую готовность компенсировать нехватку ими.

 

Тут, однако, произошел крах советского проекта и распад СССР. Изможденная таким непрерывным душем Шарко, Россия оказалась вовлечена в технократическую цивилизацию, но уже чужую, и не в качестве ее ядра, но в качестве колониально эксплуатируемой периферии. Это не значит, что «развитие остановилось», как это любят представлять советские модернисты, нет.

 

Просто русские из авангарда такого развития переместились в его арьергард. Однако законы «развития» как раз продолжают действовать, и требуют компенсации несправляющегося с его нагрузками коренного населения завозными рабочими и специалистами, причем, как в России, так и на Западе. Любые протесты, призывы закрыть страну, чтобы сохранить ее этническое лицо, в этой парадигме обречены – мигранты нужны экономике, без мигрантов не будет «развития», «прогресса».

 

Напрасно Максим Калашников мечтает, что его «сверхчеловек будет говорить по-русски». Во-первых, уже очевидно, что тот, кто в середине 30-х годов прошлого века виделся футуристам «сверхчеловеком», а в середине 80-х покорителем космоса и галактик, если и будет, то только глобальным пролетарием-потребителем, перемещаемым транснациональными корпорациями по планете. Среди них будут люди, которым действительно доведется взбираться на все новые и новые вершины технологического развития, но говорить они, наверняка, будут по-английски, возможно, с сильным китайским акцентом. Поэтому, русским – золотым мозгам – которые хотят быть среди этих «сверхлюдей», нужно готовиться и говорить, и, оптимально, думать на английском.

 

Во-вторых, как те, кто будут говорить и уже говорят по-английски сегодня, и в сотой их части не являются англичанами ни этнически, ни просто культурно, так и говорящие по-русски вовсе необязательно должны быть русскими. Будучи подчиненной «законам развития», Россия обречена на замещение коренного населения так же, как и Запад, при этом, естественно, новое надо будет научить говорить на каком-то едином языке, в данном случае русском.

 

И не надо говорить, что виноват только капитализм – советский проект остановился на той стадии, когда для дальнейшего его рывка в будущее так же потребовалось бы замещать и разбавлять начавшее тяготиться им и не поспевать за его темпами русское население. Собственно, возможно, одной из причин его провала и было то, что сознательно или подсознательно он был остановлен обрусевшим руководством КПСС, которое перевело его из режима перманентной стахановщины в состояние «застоя».

 

Наивные русские апологеты советского проекта Проханов и Калашников обещают: возродим СССР, и русские сразу перестанут вымирать и воспрянут как великая нация. Однако в техническом (и в империалистическом в том числе) отношении этничность это не более чем ресурс, причем, если не принимать всерьез утопический бред про победу над природой, то такой же изнашивающийся и подчиняющийся второму закону термодинамики, как и все остальное.        

 

В этом смысле этничность является лимитирующим фактором для технократического проекта, которым, безусловно, является советский и потенциальный неосоветский. А так как советский проект никаких ограничений не признает («нет таких рек, которые не могли бы повернуть вспять большевики»), не приходится сомневаться, что это ограничение будет легко и быстро преодолено.

 

Поэтому в этом отношении если к кому и стоит прислушаться, то не к русским национал-петрушкам вроде Калашникова и Проханова, а к жестким технократам вроде Кургиняна и Крупнова. Последний почти не прячет своих карт – интенсивное развитие государства даже в границах пустеющей Российской Федерации с неизбежностью требует вовлечения в него значительного завозного контингента рабочей силы. Если же исходить из того, что это будет государство в границах СССР, за возрождение которого на полном серьезе ратуют эти товарищи, каким в нем будет удельный вес этнических русских и сохранятся ли они вообще примерно понятно.

 

Впрочем, чего, судя по всему, не знают все эти покорители природы и космических высот – человек предполагает, а Бог располагает. Технократическая цивилизация, судя по всему, находится в жесточайшем кризисе не только в России, но и во всем мире.

 

Удастся ли ей выкарабкаться, подобно Терминатору, восстанавливающемуся даже после полного уничтожения? Если да, то в итоге она неизбежно придет к распределительному социализму, причем, в мировом масштабе. Дай волю русским мечтателям, и они, без сомнения, попытаются сделать «русским» не только социализм, но и небо, землю и космос, чем, они, собственно, регулярно занимаются в порядке духовного онанизма на «русскую идею». Однако в мире есть куда более серьезный претендент на реализацию левой идеи, чем «еле-еле душа в теле» русские, все еще мнящие себя «сверхчеловеками».

 

Западная голова на китайском теле – это вполне себе реальный вариант пресловутой конвергенции, о которой мечтали леворевизионистские интеллектуалы в 70-80-х годах. Советский проект был инверсией классического марксизма, как правильно объясняет его апологет Кургинян, призванной подпереть собой падающую цивилизацию классического Модерна. Но подпирать уже некому и, самое главное, нечего. Путь Модерна через Постмодерн либо будет лежать в цивилизацию социалистическую и глобальную, с Мировым правительством во главе, либо…

 

Либо, воспользовавшись паузой при перезагрузке системы, найдутся те, кто сумеет отключить от центра ее управлением свои машины, чтобы запустить на них уже новые, собственные программы. Как знать, может быть, среди них будут и русские…

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*