Предисловие

Начало пути

Партия нового типа

Заговор и революция, пораженчество и патриотизм

Ленин против буржуазной демократии: альтернативный Русский Модерн

Сентиментальное народничество и политическая каббала марксизма

Научный материализм и метафизика нигилизма

Пролетарский фашизм политического мага

Уже не «мальчик», еще не «муж»

Русский и нерусский Ленин

Русский большевизм

Белое сопротивление

Заключение


Предисловие

Ленин – концентрат русской истории конца XIX — первой четверти XX века. Уникальность Ленина: государство как продукт лидера, а не наоборот. Ленин – Аватара Русской Истории. Необходимость изучения Ленина-человека и Ленина-политика для понимания этого феномена.

Ленин — это колоссальное явление Новейшей истории не только национального, но и мирового масштаба.

Но это еще и личность, срок жизни которой охватывает конец XIX — начало XX веков. Время, в которое стремительно произошла кардинальнейшая, невообразимая трансформация России и того, что на момент победы Ленина было русской культурой и оставалось от нее.

Ленин, на мой взгляд, является узловым феноменом истории России ХХ века, определившим ход всего ее последующего развития. Именно поэтому его рассмотрением я собираюсь заменить обзор истории первых двух десятилетий ХХ века в России, ибо, на мой взгляд, Ленин и был ее субъективным концентратом.

Все, что лежало помимо него в объективной плоскости: Манифест 1905 года, думские баталии, столыпинские реформы, мировая война, крушение монархии и т.д., и т.п., в рамках этого цикла не представляет собой особого интереса, так как было предопределено логикой того развития, на путь которого Россия встала в середине-конце XIX века.

Открыв для себя культурологический и социологический инструментарий изучения развития русского общества, столкнувшись с проблематикой Ленина, на каком-то этапе я был буквально потрясен ей. В детстве мы, заставшие конец советской эпохи, знали один, сусальный образ Ленина, мальчика с кудрявой головой, изображенного на наших октябрятских значках. Однако уже с седьмого класса я помню себя сознательным антикоммунистом, вышедшим из пионерской организации, и этот антикоммунизм сопровождал меня всю сознательную жизнь, невзирая на любые идейные и духовные трансформации. В таком контексте Ленин, естественно, был для меня олицетворением бесовщины, воплощением сатанизма и исчадием зла, которое, как казни Египетские, обрушилось на родную Русь.

И сейчас я не говорю, что это не так. Однако попытка более глубоко понять гештальт русской истории и произошедшее с ней в XX веке заставила меня взглянуть на эту проблему совершенно в ином ракурсе — рассмотрения объективного хода развития России, но не своих симпатий или антипатий. То, что я вынес для себя из этого, заключается не просто в том, что Ленин был глубоко закономерен для России.

В определенном смысле его можно считать Аватаром Русской Истории, ибо равного ему в ней не было и нет. В истории России были великие преобразователи и лидеры (мы не обсуждаем сейчас, со знаком минус или плюс, тем более, что это зависит от угла рассмотрения), были и революционеры, подобные Ивану Грозному или Петру I, но все они за редчайшими исключениями были продуктами деятельности Русского государства — цари, полководцы, хозяйственные деятели и т.д.

Ленин — это абсолютно уникальный случай в истории России, когда не лидер возникает как продукт государства (уже Сталин снова появится именно так), но само государство и, больше того, новая цивилизация возникнет как продукт деятельности лидера. Причем, лидера, про которого мы не можем сказать, что он возник «сверху» (поэтому чушь о Ленине как проекте каких-то спецслужб я даже не буду обсуждать), равно как и не можем сказать, что он возник «снизу» и пришел с улицы, как другие «народные лидеры», особенно учитывая то, что последние почти два десятилетия, предшествовавшие его приходу к власти, он во всех смыслах находился вне России.

Поэтому я говорю, что Ленин возник из самой Русской Истории, как некий провиденциальный замысел о ней, носителем которого он фактически и стал. Практическая реализация этого замысла кому-то может показаться чудом, но ведь история и является таким набором чудес, по крайней мере, в своих поворотных моментах.

Не будет преувеличением сказать, что я горячо «полюбил» Ленина — как объект своего исследования, подобно тому, как ученый-биолог, открывший причину массовой эпидемии, может полюбить смертоносный вирус, ставший ее отправной точкой.

Проблемой, однако, был выбор материала, который бы помог мне сложить из отдельных осколков информации, как имевшихся уже давно, так и собранных недавно, целостную картину. Я столкнулся с тем, что отечественные материалы по Ленину не отвечают этой задаче в силу их явно тенденциозного характера: апологетически-мифотворческого в одном случае и моралистско-очернительного в другом.

Бесценной находкой в этом отношении для меня стала англоязычная книга «Ленин» Роберта Сервиса — американского историка, исследователя коммунизма и биографа Ленина, Сталина и Троцкого (см. на фото, заказать можно через Амазон). Сервис твердый антикоммунист, временами его позиция им обозначается, но книга поистине бесценна тем, что такие моменты в ней крайне редки. Из всех исследований, посвященных Ленину, которые мне довелось видеть, это наиболее объективное и профессиональное. Особая ценность его заключается в том, что оно позволяет понять в их взаимосвязи две параллельные истории: Ленина-человека и Ленина-политика, без полноты которых нельзя понять, как и почему был и получился Ленин.

В ближайшее время, если будет на то Божья милость, я планирую доработать и последовательно разместить в рамках настоящего цикла серию текстов-заметок, посвященных личности и феномену уникального феномена русской и мировой истории — Владимира Ульянова-Ленина.

Начало пути

Невозможность большевистской революции. Маргинальность РСДРП вплоть до 1917 года, отсутствие своего «пути к власти» по аналогии с Гитлером. На выборах в Учредительное собрание после фактического взятия власти большевики не преодолели бы 5-процентный барьер. Численность РСДРП по состоянию на 1917 год. Большевики – джин, запертый в бутылке, и выпущенный наружу в 1917 году. Начало политического пути Ленина: русская революционная традиция, на почву которой падают семена марксизма. Марксистский сектантский фундаментализм. Эмиграция как центр русского марксизма. Железо русского революционера выковывается в сталь в Европе. Положение марксизма как маргинальной интеллектуальной секты в русской realpolitik. Перерождение марксистской кружковщины в политическую силу: фигуры Мартова, Ленина и Плеханова. Еврейская струя и споры о БУНДе. Начало политических репрессий, их сравнение с нынешними. Провиденциальный смысл ленинской эмиграции.

 

Самое поразительное в Революции 1917 года – это то, что она вообще произошла. Ибо политтехнологически, если анализировать произошедшие события не с точки зрения глубинной логики истории, но с точки зрения реальной политики, ее просто не могло быть.

Ленин и его партия большую часть их пути к власти были абсолютно маргинальными политическими феноменами, которые мало кто воспринимал всерьез. Да, и называть существование РСДРП (б) до 1917 года «путем к власти» — своего рода преувеличение. Скажем, у того же Гитлера был реальный путь к власти с 1919 по 1933 год, что ощутимо видно по объективным показателям: росту численности партии, количеству голосов на выборах, развитию региональных отделений НСДАП и ее различных структур (военизированных, пропагандистских и т.п.), динамике финансирования, наконец.

 

Все не так было у Ленина и большевиков. К моменту взятия власти они подошли в одном из наиболее потрепанных состояний за всю историю своего существования – это касалось и организационной структуры партии, и лично Ленина в его самый сложный период жизни в эмиграции. Именно поэтому, выступая в январе 1917 года (!) на одной из конференций в Цюрихе Ленин в сердцах заявил, что «наше старшее поколение, наверное, не доживет до решающих сражений революции».

 

Даже фактически захватив власть, большевики на выборах в Учредительное собрание получили лишь 15 мандатов из 715 возможных – это 4,76% голосов, что означает, что в большинстве стран они бы даже не прошли пятипроцентный барьер и не попали в парламент как партия. Ангажированные источники утверждают, что численность РСДРП к октябрю 1917 года составляла 200 тысяч человек, которые в скором времени захватят власть над почти двумястами миллионами населения. Однако даже эти данные кажутся сильно завышенными, даже учитываю массовое записывание в большевики самого разнородного контингента в период с апреля по февраль 1917 года. Куда более реалистичными выглядят цифры, озвученные Зиновьевым на XI съезде РКП (б) – порядка 5 000 человек.

 

Анализируя эту мистерию взятия власти в одной из крупнейших стран мира мало кому не только в мире, но и в самой России известной кучкой людей, закономерно приходишь к выводу, что до 1917 года Ленин и большевики существовали главным образом, как вещь в себе. Можно использовать и такое сравнение – как джин, запертый в бутылке, спрятанной в сундуке, лежащем в пещере. И вот, в 1917 году, как будто бы кто-то добрался до этой таинственной пещеры, нашел сундук, открыл бутылку, после чего джинн вырвался наружу, и все вокруг изменилось до неузнаваемости.

 

Это похоже на сказку и, вероятно, именно это порождает различные теории заговора, объясняющие приход Ленина к власти исключительно происками тех или иных спецслужб или таинственных сил. На самом же деле, сказка вполне может быть объяснена, если иметь понимание логики истории в целом и логики предреволюционного развития России, с одной стороны, и революционной борьбы Ленина, с другой стороны, в частности.

 

Итак, вспомним основные вехи этого пути к власти.

 

Первые достоверные эпизоды участия Ленина в «революционной» деятельности фиксируются в 1887 году, в его бытность студентом Юридического факультета Казанского Государственного Университета. Чтобы понимать характер и фон этой деятельности, нужно понимать в какой идейной среде происходило формирование как самого Ульянова, так и его единомышленников студентов. В ее основе лежала русская революционная и террористическая традиция, которая, по мнение классических марксистов – критиков Ленина, включая будущих меньшевиков, оказала на него неизгладимое воздействие на всю жизнь. Парадоксально, что большую часть своей сознательной политической жизни он будет вести непримиримую идейную полемику с самобытными русскими революционерами, позже оформившимися в эсеров, в целом. и их ставкой на террор как способ прихода к власти, в частности. Однако сам Ленин, как и вся русская революционная традиция, включая ее будущее марксисткое ответвление, рождаются именно из этого духовного источника.

 

Хорошо известно, что народником-террористом, хотя и нелепо-неудачным, был старший брат Ленина – Александр Ульянов, казненный за подготовку трагикомичного покушения на царя Александра III после отказа подавать прошение о помиловании, которое Император был готов удовлетворить. Событие это, после недавней и внезапной смерти отца их семейства Ильи Николаевича Ульянова необратимо изменило жизнь юного Владимира, стало для него тем шоком и той травмой, которые просто предопределили его уход в революционную кружковщину в студенческие годы.

 

В этой среде тогда восхищались такими левыми моралистами как Чернышевский, чья известная трилогия оказала мощное воздействие на формирование не только Ленина, но и целого поколения. Дальнейшая эволюция этого поколения, однако, происходила по разному. Как известно, меньшинство первых русских романтиков-революционеров, как это обычно и бывает, дошли до революции, чаще всего люди сходили с поезда даже не на половине, а на трети пути. В значительной степени причины этого кроются в той закваске, на которой замешивалось их мировоззрение – абстрактных гуманистических и бунтарских идеях. Ленин также духовно сформировался на этой основе, однако, будучи по своему типажу чрезвычайно цельным человеком, достаточно рано разорвал с этой размытой платформой в пользу нового, только-только появившегося в России фундаменталистского сектантского учения – марксизма.

 

Уже в этом переломном моменте надо указать на одну особенность. Идейный центр русского марксизма еще в те годы находился вне России – в Швейцарии, где его патриарх Георгий Плеханов возглавлял Группу Освобождения Труда. Причины этого заключались главным образом не в опасении репрессий со стороны полиции, о чем еще будет сказано, но в интеллектуальном вакууме, существовавшем в России и как следствие единственной возможности развивать русский марксизм в непосредственной связи с его материнскими интеллектуальными центрами в Европе. По этой же причине, кстати, уже в самые ранние свои годы Ленин горячо желал последовать примеру Плеханова и эмигрировать в Европу, однако, Министерство внутренних дел раз за разом отказывало ему в прошениях на выдачу заграничного паспорта. Поэтому первичное формирование Ленина произошло на русской, а не западной почве и только потом, уже в зрелом возрасте и состоянии, русским революционером он прибыл в Европу, чтобы развивать там русскую марксистскую теорию и готовить русскую революцию. Это надо помнить и в дальнейшем, постольку, поскольку тот же рафинированный марксист Плеханов, который, увидев реальную революцию 1917 года, отвернется от большевиков, был лишен русской экстремистской искры, которая была у Ленина и двигала им.   

 

Итак, в конце 80-х годов из общего потока русских бунтарских умонастроений выделяется чрезвычайно узкое и абсолютно диковинное для России направление целиком иностранного происхождения – марксизм. Надо понимать, что даже и сегодня, стоило пройти лишь двум десяткам лет после падения коммунизма, мало кто в России понимает, что такое марксизм. Так что же можно было говорить о России концаXIX века в лице – об обывателях тут даже и речи не идет – ее образованного общества? Это самое образованное общество представляло собой бульон, булькающий куда более приметными пузырьками: либерально-конституционалистскими, панславистскими, народническими, наконец, просто революционно-демократическими.

 

Марксизм на тот момент в России был чистой воды экзотической интеллектуальной сектой, изолированной от актуальных проблем русского общества и имеющей на него крайне ограниченное влияние. Кстати говоря, в значительной степени именно подобным его характером, сохранявшимся почти до самого 1917 года, объяснялись и эпизоды вроде случившегося со Струве – бывшим марксистом, перешедшим в 1905 году в либерализм – «переросли», мол, революционное сектантство и «доросли» до участия в «реальной политике», решении «настоящих проблем» русского общества.

 

Впрочем, эта маргинальность играла только целиком на руку самим русским марксистам – она не только позволяла им формироваться в собственной окукленной среде, но и долгое время выводила их из под серьезного репрессивного удара со стороны Правительства. Ведь на фоне народников, метавших бомбы в царей и губернаторов, или либеральной оппозиции, требующей реформ (ох, уж наши неисправимые либералы, уже второй век подряд твердящие одну и ту же мантру!) молодые интеллигенты, занимающиеся в своих кружках переводами и обсуждениями трудов какой-то Марксы, просто по определению не могли восприниматься всерьез.

 

Ситуация медленно начинает меняться, когда русские марксисты из теоретических кружков начинают преобразовываться в политическую силу рабочего класса – различные союзы и группы борьбы за его «освобождение». Этому предшествовало установление контактов между первыми русскими марксистами и кристаллизация их теоретической платформе на базе кружков. Качественным рывком в этом отношении было установление прямого контакта с самим Плехановым молодым студентом Владимиром Ульяновым, жившим тогда уже в Санкт-Петербурге. Обладавший материальными возможностями выше средних, о чем еще будет отдельный разговор, даст Бог, Ленин сумел сделать то, что было не под силу большинству русских марксистов – совершить путешествие в Швейцарию, встретиться с ведущими русскими марксистами и вернуться в Россию уже их эмиссаром. Это происходит в 1895 году, тогда же, когда в Петербурге появляется еще одна ключевая для русского марксизма фигура – Юлий Мартов.

 

Мартов – еврей из Вильнюса, привнес в кружковскую среду русских студентов-теоретиков нехватавшую в ней практическую энергию, чем и очаровал Ленина, постоянно критиковавшего своих соратников за пассивность. Здесь надо сказать, что диалектика взаимоотношения русского революционного движения с еврейскими революционерами изначально была объективна и далека от различных конспирологических фантазий и теорий. Еврейское рабочее движение в Юго-Западных губерниях, где был плотно сконцентрирован еврейский элемент и где он активно переходил из сельской среды в городскую, было объективно развито на уровень лучше, чем русское. Поэтому скорее русские революционеры-теоретики были заинтересованы в привлечении на свою сторону практического еврейского рабочего движения, значительная часть которого вплоть до 1917 года предпочитала идти своей колонной в лице «БУНД» (Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России). В этом смысле Мартов и подобные ему евреи-марксисты были находкой для Ленина, ибо привнося в рыхлое, теоретическое русское революционное движение практическую еврейскую жилку, они при этом выступали за вливание евреев в общий революционный поток, а не отдельное существование еврейского рабочего движения. Впрочем, к этой теме мы также планируем обстоятельно вернуться позже.

 

Итак, осенью 1895 года группа студентов во главе с Лениным и Мартовым организует в Петербурге Союз борьбы за освобождение рабочего класса, который стремится оправдать свое название и начинает выходить напрямую на рабочих, распространять в их среде буклеты (которые начинают тиражироваться), пытаться организовывать забастовки или просто участвовать в них.

 

Уже 9 декабря того же года, судя по всему, не ожидавший этого Ленин был арестован, как и примерно через месяц его соратник Мартов. Шутки закончились – марксизм вышел из кружковщины на уровень практической политики и последствия этого дали о себе знать незамедлительно. Впрочем, и здесь надо серьезно оговориться. Россия на тот момент была полицейским государством, как и сейчас, в ней уже была допущена политика, но еще не было ее свободы, поэтому Министерство внутренних дел занималось активной нейтрализацией оппозиции в стране. Однако у МВД были враги поопаснее марксистов – террористы-народники, националисты на окраинах, прямая либеральная оппозиция Самодержавию.

 

Да и в целом надо понимать, что уровень человечности репрессивной системы в дореволюционной России несравним не только с тоталитарной системой, созданной позже жертвами этих репрессий, но и с современной демократической Россией. В сегодняшней РФ политические заключенные сотнями сидят в следственных изоляторах с нечеловеческими условиями, а количество неугодных правящим силам лиц, элементарно уничтоженных во внеправовом порядке, исчисляется минимум десятками (если говорить только о внутренней России и не считать охваченный партизанской войной Кавказ, где их тысячи).

 

Любая обезличенная система, будь то коммунизм или демократия по определению лишена благородства, присущего системе, основанной на персональном правлении, опирающемся на аристократию. Так, при всех ужасах, которые несло мусульманскому Кавказу русское вторжение, Русскому царю хватило благородства, чтобы окружить плененного имама Шамиля уважением и почестями как уважаемого противника, тогда как демократическая российская система уничтожила уже в российской тюрьме не участвовавшего во второй чеченской войне Салмана Радуева – после устроенного цирка с его захватом, «беспристрастным справедливым судом» и, невзирая на его незаискивающую готовность искать мирное решение кавказской проблемы.

 

В той системе отношений, которую он всей душой ненавидел, Ленин, несмотря ни на что был уважаемой личностью, русским дворянином. Условия его заключения по сути вполне соответствовали современным европейским стандартам содержания заключенных: он беспрепятственно получал заказываемую им литературу, написал наброски марксистской политической программы, родные передавали ему с воли необходимые вещи и продукты питания, да так, что ему удавалось поддерживать режим диеты, предписанной ему ранее врачами.

 

29 января 1897 года тюремное заключение для него было заменено тремя годами административной ссылки, которую он отбывал в ставшем известном благодаря этому Шушенском. По дороге к месту ссылки он делал остановки в перевалочных пунктах, где жил не на этапе, но в нормальных гостиницах. МВД разрешило ему жить в ссылке с Крупской, которая по этому поводу быстро стала его женой, а семья снабжала его необходимыми средствами, благодаря которым его пребывание в отдельном доме, окруженном роскошной живописной природой, без всякого преувеличения, напоминало санаторно-курортный отдых. Ленин, естественно, воспользовался им для самого активного идеологического творчества, результаты которого легко переправлялись на волю и публиковались под псевдонимом Владимир Ильин. В 1900 году правительство первым классом поезда переправило в новое место ссылки – Псков, но по дороге туда, где его особо никто не контролировал, он умудрился встретиться со своей семьей в Подольске.

 

В этих условиях Ленин cделал то, что и в голову бы не пришло никому из современных российских политзаключенных (если только не успеть это сделать до того, как окажешься таковым) – просит МВД разрешить ему покинуть Россию и выдать заграничный паспорт. 5 мая 1900 года бесчеловечное русское самодержавие удовлетворяет его просьбу и уже в июле он отбывает в Цюрих с целью присоединиться к Плеханову.

 

Фактически Ленин делает то, что было мечтой его жизни уже много лет до того, однако, ему понадобилось создать первые серьезные проблемы Русскому государству, чтобы оно позволило ему покинуть свои пределы.

 

Это и сейчас вызывает недопонимание или откровенные усмешки со стороны его критиков, вот, мол, революционер, который бежал от реальной борьбы в сытую и безопасную Европу. Но Ленин, безусловно, был революционер, больше того, фанатик, для которого именно и только революция была смыслом и целью его жизни. При этом же он был человеком европейского круга привычек и жизненных стандартов, типичным продуктом русской европейской культуры того времени. Но и безотносительно этого, как бы его ни осуждали за это и как бы его и дома, и в эмиграции ни призывали вернуться в Россию для «реальной борьбы» (а это было многократно), инстинктивно или, лучше сказать, провиденциально ведомый он принял тогда единственно верное решение и сделал безошибочный выбор.

 

Ленин ехал в Европу готовить русскую революцию, заниматься той наиболее эффективной в его случае и единственно возможной деятельностью, которую бы ему не дали осуществлять в русском полицейском, хотя и бархатно полицейском (на тот момент!) государстве. В Европе у него была возможность с головой окунуться в водоворот идейных поисков и баталий материнского марксистского движения, сконцентрироваться на выработке необходимых идеологических, политических и организационных принципов русской революционной борьбы, создать и дистанционно руководить своей будущей партией.

 

Ленин уехал учиться в Европу, чтобы привезти из нее в Россию революцию, как Петр I со своим «Великим Посольством» уехал в 1697 году учиться в Европу, чтобы привезти из нее в Московию европейскую культуру. Кстати говоря, маршруты их пребывания в ней в значительной степени совпадали…   

Партия нового типа

Проблема партийности в контексте марксизма: создание партии не вытекало из марксистской теории, идеологом и лоббистом такового был Ленин. Марксов Интернационал как «сетевое движение». «Партия нового типа» и роль «Искры» в ее создании. Ленин и Плеханов: вынужденное лидерство. Формирование теории и практики ленинизма на основе «Искры». Первый (т.н. «второй») съезд РСДРП. Раскол на «большевиков» и «меньшевиков», причины конфликта Ленина с Мартовым.


В то время в воздухе уже витала идея создания партии, потому что было очевидно, что, встав на путь капиталистического развития, Россия рано или поздно войдет и в новый, партийный формат политики. На самом деле необходимость и создание партии это очень важный вопрос, к которому мы собираемся вернуться не раз, многими вообще неувиденный и воспринимающийся как нечто само собой очевидное. Однако он был далеко не очевиден, изначально был предметом дискуссий, периодически всплывал в переломные моменты социалистического проекта и жестко дебатируется внутри него до сих пор.

 

Прежде всего, надо понимать, что создание партии в строгом смысле не было догмой марксизма. Хотя программный документ его основателя и назывался «Манифест Коммунистической Партии», партийная теория Марксом как таковая разработана не была, не создал он партии и на практике. Как известно, коммунистическое движение в его времена было организовано как Интернационал, но чем он был в организационном отношении – это вопрос, прояснение которого поможет нам многое понять. А был Интернационал в те годы, используя язык современной социальной теории, скорее «сетевым сообществом», участниками которого были не жестко организованные партии, как это стало потом, но «секции», фактически являющиеся кружками или клубами, и Генеральный Совет которого был по сути дела координационным советом, не более.

 

Классический марксизм тем самым был сетевым движением, которое вдохновляло и инициировало революционную борьбу в различных странах, но организационное оформление этой борьбы никогда не было партийным, как это видно на примере истории с Парижской коммуной. Поэтому-то, и сама идея создания социал-демократической партии и, тем более, формат, предложенный для нее Лениным, изначально были подвергнуты критике некоторыми догматическими марксистами. Позже, уже после революции 1917 года, эта линия не раз проявляла себя в идеях антипартийных социалистов с их установками на «советы без коммунистов», «власть советов, а не диктатуру партии» и т.п.

 

Доподлинно неизвестно, был ли Ленин инициатором создания партии, но в любом случае эта идея витала среди части эмигрантских русских социал-демократических кругов и была поддержана их патриархом Плехановым. Факт, однако, в том, что именно Ленин, оказавшись в эмиграции, стал теоретиком и практиком создания партии нового типа, сумевшей впоследствии не только захватить власть в крупнейшей стране мира, но и объединить вокруг нее на новой, ленинской основе рыхлое мировое социалистическое движение. 

 

Как известно, инструментом создания Российской социал-демократической рабочей партии стала газета «Искра», которую Ленин охарактеризовал как не только коллективного пропагандиста, но и коллективного организатора будущей партии. Так оно и было на самом деле – будущие члены партии вербовались преимущественно из читателей «Искры», а ее корреспонденты и распространители («агенты») становились опорными точками будущей партийной оргструктуры. Кстати говоря, именно эту модель позже возьмет за основу создания своего движения никто иной как основатель итальянского фашизма Бенитто Муссолини, смещенный с поста редактора социалистической «Avanti!» и учредивший собственную «Popolo d’Italia», чтобы на ее основе организовать новую политическую структуру.

 

Куда более забавны и другие параллели: фактически первая партийная структура будущего русского большевизма возникает в том же самом городе, что позже станет местом зарождения и вотчиной немецкого национал-социализма – Мюнхене! Именно здесь в 1900 году основывается первая редакция «Искры», тогда как по техническим причинам первый ее номер издается 24 декабря 1900 года в Лейпциге (Саксония).

 

Здесь надо прояснить один очень важный момент, потому что без этого последующее развитие событий будет просто непонятно. Ведь не ехал же Ленин в Европу как признанный лидер русского социализма, вокруг которого автоматически организовались его последователи. Если кто и был на тот момент общепризнанным лидером, насколько это вообще возможно в формате сетевого движения, то Плеханов. Почему же тогда, как и с какого момента на первый план выходит молодой эмигрант Ленин?

 

Моя позиция заключается в том, что, конечно же, Ленин был бесспорным, прирожденным и харизматическим лидером, однако, всего это не объясняет. Думаю, неправильно выставлять его как человека, который изначально был движим исключительно волей к личной власти и прокладывал путь к доминированию лично для себя. Прежде всего, он был фанатик своего дела и своей идеи и, как позволяют судить биографические сведения по этому поводу, был готов идти к их торжеству, ведомый «железной рукой» Плеханова, его кумира с юношеских лет.

 

Однако после столкновения с реальностью Ленин испытывает первое тяжелейшее разочарование, потому что оказывается, что никакой «железной руки» там и близко нет, а его кумир является скорее салонным гуру, чем революционным вождем. И тогда он решает играть эту роль сам, потому что других претендентов на горизонте просто не оказалось. Окажись он и, не исключено, что фанатик революции Ульянов мог пойти за более сильным лидером, как это сделали другие аналогичные фанатики, пошедшие за ним, однако, как показывает практика, в один и тот же период в одном и том же сообществе не возникает двух бесспорных лидеров равного масштаба и потенциала.

 

На фоне отстранения Плеханова от практической и жизненно необходимой для создания партии работы (тогда как он занимался тем, чем хотел заниматься сам) именно Ленин берет в свои руки основную теоретическую и практическую работу, связанную с «Искрой» и с этого момента фактически становится идеологом и организатором будущей партии. Думаю, что именно с этого момента берут свое начало многие будущие разногласия Ленина с его экс-соратниками, включая Мартова и Плеханова. Однако нужно отметить, что вне зависимости от этого, исторически крайне важным представляется тот факт, что именно Плеханов, позже от Ленина отошедший и им оттесненный, дал ему путевку в большую политику, поддержав его проект и наделив его легитимностью, необходимой для завоевания авторитета на общерусском уровне, но не уровне отдельного кружка.

 

Что же происходит за эти три года, предшествовавшие созданию новой партии? По сути именно в это время формируется такой феномен как ленинизм – и на теоретическом, и на прикладном уровнях.

 

В прошлой части этой главы я обращал внимание читателей на тот важный факт, что Ленин был духовно вскормлен именно русской революционной и террористической традицией, хотя именно с ее последующим цельным самобытным оформлением в лице эсеров он непримиримо боролся всю жизнь с позиций именно догматического марксизма. Тем не менее, я берусь утверждать, опираясь в данном случае на исследование Р.Сервиса, что доктрина ленинизма фактически возникла как синтез теории и методологии марксизма и практики и традиции русского подполья.

 

Это видно хотя бы из дискуссий Ленина в этот период с пресловутыми «экономистами» или «легальными марксистами», которые зачастую были просто догматическими марксистами, считавшими, что революция должна быть плодом открытой классовой борьбы в масштабе масс, как это было и с приснопамятной Парижской коммуной. Ленин же теоретически обосновывает необходимость партии нового типа – профессиональных революционеров, конспиративную, с железной внутренней, фактически, сектантской дисциплиной. Не без основания многие старые марксисты могли увидеть в этой идее ересь бланкизма и народовольческий романтизм, на что Ленину неоднократно и указывали в дискуссиях.

 

Тем не менее, в серии своих работ в тот период, таких как «С чего начать?» и «Что делать?» (чего, однако, стоит в данном случае прямое заимствование названий у русской, немарксистской легенды Чернышевского!), «Беседы с защитниками экономизма» и т.п. Ленин на страницах «Искры» неукоснительно проводит свою линию. В этот же период Ленин-идеолог и теоретик фактически становится Лениным-лидером и практиком. Его жена Крупская организует вокруг него полноценную (и бесценную!) секретарскую работу, фактически он в ее лице обзаводится аппаратом не только с личным помощником, но и настоящим делопроизводством. А это позволяет ему отсеивать из массы желающих прямого общения с ним нужных ему людей и проводить с ними точечную работу по всему спектру вопросов.

 

Ленин обретает харизму лидера, он не просто бесспорный идеолог – в среде марксизма их было немало, не просто организатор – их хотя и сложнее, но тоже можно найти, он привносит в безжизненную марксистскую среду особую энергию, жар, источает вокруг себя беспрецедентную для этого круга волю. Вне всякого сомнения, он лидер, поэтому все последующие дискуссии вокруг него по сути дела могут быть сведены к признанию или непризнанию этого факта – принявшие его в этом качестве шли за ним, ибо у него было понимание, что и как делать, все же остальные постоянно оспаривали не одно, так другое.

 

В этот период возникает и ревность к Ленину со стороны Мартова, опасение его неозвучиваемых, но очевидных вождистских притязаний, высказать которые в открытую Мартову, однако, еще не представляется возможным. В 1903 году Мартов инициирует перемещение редакции «Искры» из Лондона, где она на тот момент располагалась, в Женеву с целью более активного привлечения Плеханова к ее работе, сосредоточенной в руках одного Ленина.

 

Три года подготовительной работы увенчались открытием 17 июня 1903 года учредительного съезда Российской социал-демократической рабочей партии. Формально он вошел в историю как второй съезд РСДРП, но фактически именно он был первым, т.к. провальный съезд 1898 года на квартире железнодорожника Румянцева в Минске, где не были приняты ни Программа, ни Устав, можно считать казусом, потребовавшимся лишь для удлинения партийной истории. Реальный первый Съезд был открыт в Брюсселе, но из-за препятствий со стороны полиции перенесся через Ла-Манш в Лондон, где и был возобновлен 29 июня 1903 года.

 

Съезд принял проект Программы, разработанной Лениным и фактически саму его концепцию партии, несмотря на внесение определенных поправок в Устав. Таким образом, учреждалась партия профессионального политического авангарда, призванная революционным путем установить диктатуру пролетариата и действовать в конспиративных условиях как в России, так и за рубежом, основываясь на принципах демократического централизма. Руководящим органом партии устанавливался Центральный Совет, которому напрямую подчинялись редколлегия «Искры» и Центральный Комитет – по три человека в каждом. Формально Ленин даже не вошел в состав ЦК Партии, однако, все три избранных в него человека были его людьми (Кржижановский, Ленгник, Носков). Проленинская «Заграничная лига русской революционной социал-демократии» была признана единственной законной структурой РСДРП в эмиграции, позже это структурное подразделение трансформируется в создание внутри РСДРП Зарубежного бюро – для руководства партийцами-эмигрантами и Российского бюро – для руководства отделениями партии в стране.

 

На Съезде произошли два показательных раскола.

 

Первый – с еврейским БУНДом, который в отличие от русских левых сектантов реально представлял тысячи еврейских рабочих в черте оседлости и протестовал против непропорциональной представленности: 5 мандатов из 43. Бундисты получили решительный отказ со стороны русских делегатов, включая и евреев-ассимилянтов, которые были обвинены ими в самом позорном антисемитизме, призванном позволить им забыть собственные корни и отказаться от них. Результатом стало обособление БУНДа в отдельное еврейское движение, которое продлится аж до 1920 года, когда одна его часть была принудительно влита в состав РКП (б), а другая ушла в эмиграцию и де-факто в сионистское движение.

 

К теме соотношения русских и еврейских элементов революции мы собираемся отдельно вернуться, поэтому сейчас обратимся к более эпохальному расколу среди русских социал-демократов: на большевиков и меньшевиков. Лидером последних оказался Мартов, который использовал в качестве формального повода для раскола пункт партийного Устава, регулирующий членство в РСДРП. По Ленину, член Партии должен был состоять в одной из ее партийных организаций, тогда как Мартов предлагал возможность работать под руководством одной из партийных организаций, но не состоять в ней. Очевидно, что причиной раскола между настоящими соратниками это стать не могло, тем более что в итоге Ленин согласился с формулировкой Мартова.

 

Было понятно, что Мартовым движет стремление остановить победоносное шествие Ленина, фактически, продвижение целиком его линии, потому что формально Ленин не претендовал на единоличное руководство Партией и даже не вошел в состав ЦК. Существовали и мелкие теоретические разногласия по аграрному вопросу, однако, и они были совершенно непринципиальны для столь жесткого разделения (хотя после раскола они и стали нарастать, как снежный ком, что, впрочем, характерно для любого раскола). Очевидно, что корнем проблемы было разное видение вопросов организации, авторитета и революции.

 

Меньшевики в каком-то смысле выражали догматическое марксистское понимание партии как широкого демократического движения, которое должно повести рабочие массы на революцию, когда для нее возникнут объективные предпосылки. Естественно, какие либо намеки на авторитаризм и вождизм в таком контексте воспринимались как противоречащие самой сути демократического социализма. Ленинская модель – это партия-монолит, ведомая стальной волей и призванная совершить революцию, во что бы то ни стало, любой ценой. На практике же было очевидно, что, как это говорилось в знаменитом советском постулате, сочиненном уже после превращения коммунизма в государственную религию, «мы говорим Ленин, подразумеваем – Партия, мы говорим Партия, подразумеваем — Ленин». Несмотря на то, что сам Ленин никогда не стремился к культу своей личности и не поощрял его в отличие от Сталина или фашистских вождей, по сути именно эта формулировка в точности отражала смысл большевистской модели.

 

Кто были меньшевики? Очевидно, что это были люди, желавшие сделать революцию в «белых перчатках» и воспринимающие такие слова как «война», «террор» или «диктатура», которыми изначально были напичканы произведения классиков марксизма, как чисто умозрительные конструкты. В революционных, радикальных движениях такие люди всегда производят трагикомичное впечатление при том они всегда есть – желающие преобразовать мир, но не так, а эдак, сомневающиеся, не признающие ни авторитета, ни дисциплины, склонные к критиканству и паникерству, отщепенцы от генеральной линии движения, претендующие на роль его «умеренного» и «благоразумного» крыла.

 

В этом смысле куда больше уважения вызывают такие люди как Струве или Бердяев, которые, разгадав истинную природу марксизма, отошли от него вовсе, а не пытались, как Плеханов и Мартов изображать из себя «хороших марксистов» в пику плохим большевикам. Кстати говоря, на первом («втором») съезде РСДРП Плеханов будет вместе с большевиками, поможет утвердиться Ленину в качестве будущего лидера Партии и только потом, когда ничего уже будет нельзя изменить, присоединится к меньшевикам.

 

На Западе именно из такой категории социалистов в последующем возникнут классические социал-демократы, носители левой демократической и гуманистической философии, которые со временем и вовсе откажутся от революционных элементов теории марксизма и подвергнут ее ревизии в эволюционистском направлении.

 

Русский социализм, однако, пошел другим путем – путем Ленина и большевиков. 

Заговор и революция, пораженчество и патриотизм

1905 год: взаимосвязь войны, революции и заговора. Ведущая роль либералов в событиях 1905 года. Неучастие руководства РСДРП в «оранжевом» заговоре. Ленин, Парвус и Троцкий. Загадочная роль Зубатова в эскалации смуты. Азеф и Гапон. Политика Столыпина: легализация политической оппозиции и искоренение терроризма. Охранительный изоляционистский национализм Столыпина против империалистических авантюр. Периферийная роль Ленина в событиях 1905 года. Ленин в окружении агентов и провокаторов. Патриотизм ленинского пораженчества и вредоносность либерального патриотизма.

Последующие два года РСДРП в основном продолжает вариться в собственном соку. С одной стороны, будущее лидерства Ленина в ней уже очевидно, так как альтернативы ему в этом качестве нет. С другой стороны, многие, даже большевики оспаривают и саму модель лидерства, и авторитет Ленина в этом качестве, ведя бесконечные дискуссии, вроде той, что вспыхнула уже, правда, в 1908 году между Лениным и его бывшим другом Богдановым по вопросу эмпириокритицизма.

 

В этом состоянии партия и встречает 1905 год, ставший точкой отсчета драматических изменений в России.

 

 

В предыдущей главе этого цикла мы уже приводили знаменитую цитату Столыпина, который во время проведения своих реформ, просил для России «двадцать лет без войн и революций», чтобы успешно провести в жизнь свой план преобразования страны. Причины неосуществимости этой просьбы мы уже разбирали, поэтому сейчас рассмотрим саму технологию «войн и революций» в России, их взаимосвязи.

 

Думается, Петр Аркадьевич, сознательно или неосознанно, но совершенно справедливо не только увязал два этих пагубных для развивающейся страны в переломные моменты истории явления, но и поставил первое из них вперед второй. Как показывает практика, внутренний ресурс власти в России позволяет ей держаться на плаву, даже при полном неумении плавать, ибо спасательным кругом выступает сама авторитарная политическая традиция страны, но при одном условии – если в этот момент ее не накроет штормом в виде самоубийственной войны.

 

Две войны, русско-японская и русско-немецкая (Первая мировая) предшествовали в России двум революциям 1905 и 1917 гг. соответственно, вызвали к жизни их. За обеими ими, бесспорно, стоял могущественный внешний заговор, опирающийся на пятую колону внутри России – либеральное лобби в правящих кругах.

 

Англия и Америка сознательно и усердно подталкивали Японию к войне с Россией, но причина того, что Япония пошла на развязывание этой войны заключается в слабости России и ее неготовности к этой войне, безошибочно просчитанной иностранными разведками. Например, в сороковые годы, будучи даже формальной частью коалиции стран Оси, Япония не рискнула напасть на мобилизованную до предела, но при этом истекающую кровью на западном фронте Россию Сталина, а на Россию Николая II напала почти без колебаний. У Сталина и коммунистов была другая история – они никогда не жалели русских сил, чем и брали внешних врагов, тогда как последние Романовы эти силы, если и жалели, то явно не просчитывали. Расхлябанная капиталистическо-бюрократическая Россия не могла вести успешную борьбу одновременно на тихоокеанском и балканском направлениях, поэтому враг сперва ударил по наиболее слабому первому, отправив набирающего силы, но еще незрелого соперника в нокдаун, а потом, не дав ему толком восстановиться, спровоцировал на «рубку» на втором, нокаутировав его окончательно.

 

Практически синхронно с развязанной против России войной в нее переносит свою деятельность уже упоминавшийся нами не раз бывший марксист Струве, чья ставка на прагматичный либерализм, а не доктринерский марксизм показывает себя в этот момент более оправданной. Он возвращается в Россию из Швейцарии в 1904 году и разворачивает деятельность своего «Союза Освобождения», который получает активную поддержку со стороны либеральных кругов и русского масонства.

 

Собственно говоря, «Союз Освобождения» и становится ведущей силой революции 1905 года, опирающейся на поддержку либеральных кругов внутри истеблишмента, вполне себе «оранжевой», если учесть не только либерализм, но и декларируемый национализм Струве («я западник, а значит, националист», — говорил он о себе). Под эти задачи, в Париже в 1904 году при открытом участии японских покровителей (полковник Мотодзиро Акаси) формируется широкая «оранжевая коалиция», куда входят национал-либеральные (Струве, Милюков), лево-социалистические (эсеры) и сепаратистские партии и движения.

 

РСДРП не входит в эту коалицию по двум причинам. Первая и наиболее вероятная заключается в том, что на тот момент она не представляет собой сколь либо значимой силы, необходимой для участия в революции. Вторая, однако, также заслуживает того, чтобы быть отмеченной – принципиальная позиция руководства РСДРП, особенно Плеханова, о недопустимости сотрудничества с военными противниками России с целью борьбы с царским режимом.

 

Социал-демократы, будущие коммунисты, таким образом показывают себя более принципиальной патриотической, несмотря на свой интернационализм силой, чем русские национал-демократы, не гнушавшиеся откровенного сотрудничества с врагом своей воюющей страны. Конечно, можно возразить, что это было заслугой исключительно старой закалки русского патриота Плеханова, тогда как пораженческая позиция Ленина в первую мировую войну, немецкий генштаб и «запломбированный вагон» кардинально изменят эту ситуацию.

 

Не готов с этим согласиться. Социал-демократы и, в частности, большевики, очевидно, получали ту или иную материально-техническую помощь со стороны внешних врагов царского правительства, однако, на фоне многих других партий, включая и «русско-патриотические», всегда были достаточно щепетильны к своему реноме в данном отношении. Это проявилось и в публичном отмежевании Ленина от Парвуса, о котором мы еще будем говорить, в том числе уже после прихода к власти, и в том, что при своей эвакуации в Россию в 1917 году в пресловутом «запломбированном вагоне» он настоял на открытом формате этого мероприятия, конечно, при содействии немецкого правительства (интересы сторон совпадали, в конце концов), но под эгидой публичной организации русских политических эмигрантов и дистанцируясь от всяких связей с Немецким Генштабом.

 

В этой связи чрезвычайно интересно и то, кто со стороны РСДРП принял наиболее активное участие в этой первой, либеральной и откровенно провокаторской революции. Это был отнюдь не Ленин, который упорно не хотел возвращаться в Россию, живя строительством своей полувиртуальной партии, но такие авантюристические личности как Парвус и его протеже Троцкий. Надо сказать, что Парвус в то время был личностью типа Березовского, если не стоящей за революциями и беспорядками в различных странах мира, то пытающейся на них нагреться, и выступающий в качестве челночного дипломата между различными заговорщическими обществами, разведками и коррупционными бизнес-схемами.

 

Именно они вместе с Троцким прибывают в России для участия в событиях 1905 года, что весьма показательно, если вспомнить, каким образом они развивались. Одной из ключевых фигур в этих событиях стал Начальник Особого отдела Департамента полиции Сергей Зубатов (на фото), являющийся больше, чем личностью – олицетворением крайне важного и недооцениваемого до сих пор многими политического феномена – «спецслужбистского провокаторства».

 

Легенда гласит, что Сергей Зубатов, начинавший как революционер-подпольщик, был завербован охранкой, и подобно Достоевскому с Тихомировым, искренне раскаялся в своих взглядах, перековался в православного монархиста и верой и правдой стал служить Царю, используя для этого в том числе свое знание психологии и структуры революционного подполья. В пользу этой добросовестности Зубатова приводится и тот факт, что, узнав об отречении Царя в 1917 году, он застрелился, что, по этой версии, снимает с него все подозрения в «двойной игре».

 

Нельзя сказать, что этот довод лишен убедительности, однако, ряд штрихов деятельности самого Зубатого в новом качестве, но главным образом, сам характер проводимой им или посредством него, в том числе, но не исключительно (!) с помощью него политики спецслужб, заставляют уделить этой теме более пристальное внимание.

 

Человеком, сыгравшим, возможно, решающую роль в реализации парламентской программы буржуазно-демократической революции стал либеральный министр МВД Святополк-Мирский, фактически перешедший на сторону либеральной оппозиции, который пришел на смену убитому министру твердых методов и взглядов В.К.Плеве. Весьма показательно, что это убийство произошло в скором времени после смещения Зубатова по инициативе Плеве за попытку того в обход своего непосредственного начальника выйти на главу либеральной партии во власти графа С.Ю.Витте. Интересно и то, что исполнителями убийства стали члены боевой организации эсеров под руководством Азефа – агента созданной Зубатовым политической спецслужбы, его креатурой.

 

Азеф был легендарной фигурой, но его пример всего лишь помогает пролить свет на масштабы провокаторства спецслужб, получившего развитие с подачи основателя и начальника политического сыска Сергея Зубатова. Выдавая спецслужбам пачками партийных функционеров эсеров и членов их боевого крыла, Азеф в то же время организовал свыше тридцати терактов, включая убийство главы МВД, генерал-губернатора Москвы и градоначальника Петербурга, главного военного прокурора и т.д. Неплохая «агентурная деятельность», не правда ли? И главное, «неплохой» подход для государственной спецслужбы, подразумевающий фактическую санкцию на устранение не просто подданных, но и высших должностных лиц Империи, ради «оперативного прикрытия» своего ценного агента.

 

Существующие на сегодняшний день данные говорят о том, что в революционном подполье действовало только штатных агентов спецслужб свыше двух тысяч человек, не говоря уже о внештатных осведомителях, число которых было в разы больше. Официальное обоснование этому со стороны Зубатова заключалось в неэффективности чисто силовых методов для подавления радикального подполья, в связи с чем он отстаивал известный принцип: «не можешь предотвратить, сумей возглавить». С этой целью в частности им были созданы ручные социалисты в виде многочисленных «обществ рабочих», образующих своего рода сетевое движение, во главе которого встал известный попГапон.

 

Однако уже достоверно установлено, что Гапон вел игру совместно с либеральным «Союзом Освобождения», к которой в качестве исполнителей среднего и нижнего звена были подключены многочисленные левые провокаторы и террористы, чья деятельность координировалась в рамках теневой оппозиционной коалиции. После кровавого, но вынужденного подавления «мирного» рабочего выступления 9 января 1905 года, где ничего не подозревающие, действительно мирные рабочие, вышедшие потребовать расширения своих социальных прав, были использованы либерально-левыми провокаторами для реализации своей стратегии, Гапон достаточно быстро бежал в Европу. Известно, что там он пытался вписаться в революционную среду, с ним неоднократно встречался Ленин, у которого он вызывал живой интерес, однако, войти в нее он все же не смог, так как справедливо считался в ней провокатором.

 

Однако тут возникает крайне важный вопрос – чьим провокатором был Гапон? Вроде бы ответ очевиден – охранки, но если принять его, из него с неизбежностью следует беспощадный вывод, что охранка стояла за революцией 1905 года, была частью заговора по ее организации. Тогда легко объяснимыми становятся и убийство агентами охранки твердого министра МВД Плеве и его замена либералом Святополком-Мирским, и попустительство в организации Пресненского восстания, в том числе таким фигурам как Парвус и Троцкий, которые беспрепятственно прибыли в Россию в разгар революции из среды, нашпигованной агентами охранки, и многое другое.

 

Если же это не так, то остается единственный вариант – все эти лица, в том числе, действуя через Охранку, и используя ее, были агентами некой «третьей силы», которая действовала поверх революции и реакции, но пронизывала и ту, и другую.

 

И тогда вырисовывается очень интересная картина.

 

Человеком, который в интересах России встал на пути этого заговора со стороны реакции был, безусловно, Петр Аркадьевич Столыпин. Та политика, которую он проводил, заключалась в активных реформах, призванных устранить сами причины социальной нестабильности и неустроенности в России, несмотря на все недостатки этих реформ. Но помимо этого чрезвычайно важны две вещи.

 

Во-первых, Столыпин был сторонником беспощадного и полного искоренения террористического и революционного подполья при одновременном легальном представительстве оппозиции, то есть, стремился создать открытый политический процесс вместо той мутной воды, в которой могут ловить и разводить своих рыбок чрезвычайно опасные и непонятные силы. Поэтому фактически он занимался тотальным истреблением многочисленных двойных агентов и провокаторов, которые при его правлении пачками шли под военно-полевые суды и в столыпинские галстуки.

 

Во-вторых, как уже было сказано, Столыпин был решительным противником ввязывания России в грядущую мировую войну и всякие войны вообще. Он был русский националист, но именно твердый националист-прагматик, усилия которого были направлены на то, чтобы в условиях намечающегося и неизбежного обособления и автономизации национальных окраин Империи оформить внутри нее русское национальное ядро и защитить интересы русских колоний на периферии. Понимая сложность даже этой задачи в условиях роста провинциальных национализмов в многонациональной стране, где русских даже с украинцами и белорусами, было чуть больше половины, ему было мало дела до «братьев-славян», с которыми он если и сталкивался, то скорее как с противниками – в лице польских, украинских и белорусских националистов. Его целью было решение крайне сложной задачи перестройки Империи на основе компромисса с окраинами, но в то же время фактического создания русского национального государства, а никак не бредовые идеи «общеславянской федерации со столицей в Константинополе».

 

Как известно, против Столыпина была развязана настоящая травля, в которую были вовлечены как революционеры и часть либералов, так и «охранители», пытавшиеся внушить Николаю II, что Премьер-министр рвется в русские бонапарты. Тем не менее, его не отправляют в отставку, ибо успехи его правления в глазах Царя перевешивают критику в его адрес, но именно убивают. Причем, делает это агент охранки и по совместительству эсеровский боевик Мордыхай Богров при явном соучастии самой охранки в виде организации ли этого убийства либо попустительства ему, а также скорейшей казни Богрова на третьи сутки после ареста, что не дало возможности выявить действительных заказчиков и организаторов этого убийства.

 

Надо отметить, что Сергей Зубатов на тот момент уже шесть лет как не стоял во главе охранки, из чего можно сделать вывод о том, что причины и организаторы этого заговора куда более фундаментальны – на кону стояли не только ведомственные интересы спецслужб, заинтересованных в продолжающихся «кошках-мышках» с террористами, но и судьба мировой политики. Через три года сербский идиот Гаврила Принцип из террористической организации «Черная Рука», связанной с французской масонской ложей «Великий Восток» совершит убийство австрийского эрц-герцога Фердинанда, которое станет поводом для начала Первой мировой войны. Той самой, которую всеми силами пытался предотвратить Столыпин и в которую (история не знает сослагательных наклонений, но все же) он бы не позволил ввязаться России, поддавшись на провокацию с «братьями-славянами».         

 

А что же наш Ленин? Для полноты картины надо упомянуть, что Ленин даже появился в России в 1905 году, и коммунистические авторы изображают его чуть ли не организатором Пресненского восстания. Конечно, это не так. Пребывание Ленина в России было в значительной степени вынужденным – партия настаивала на его возвращении на родину, он этому первое время сопротивлялся, наверняка, интуитивно понимая, что это была еще чужая игра, а не своя, ради которой стоило бы рисковать. Примерно так оно и оказалось: Ленину хоть и удалось принять участие в ряде встреч и выступлений, но все же командовали парадом совсем другие люди – Парвус, Троцкий и другие. Ленин же большей частью своего пребывания в России прятался по конспиративным квартирам.

 

Впрочем, как оказалось, прятался тоже понарошку, потому что ближайшим помощником Ленина и в одно время даже членом ЦК РСДРП на тот момент был агент охранки Малиновский, позже разоблаченный. Поэтому, называя вещи своими именами, можно говорить, что охранка держала Ленина как запасную карту – он не оказывал особого практического влияния на происходящие в тот момент события, возможно, поэтому его и не трогали, а возможно, для того, чтобы ввести в игру позже.

 

Отношения Ленина с провокаторами и двойными-тройными агентами типа Парвуса достаточно интересны. Факт, что они оказывали Ленину очень ценную поддержку во многих отношениях, без которой его «раскрутка» была бы в лучшем случае затруднительной. Но факт и, что Ленин, по свидетельствам многочисленных очевидцев, был просто вне себя, когда выяснилось, что Малиновский был агентом охранки, метал в него громы и молнии и жаждал самой зверской расправы над ним. Факт и, что когда связи Парвуса с иностранными спецслужбами и непонятными заговорщическими центрами стали очевидны, Ленин поспешил дистанцироваться от него, с этим же частично было связано и его недоверие к Троцкому, протеже Парвуса, который, впрочем, тоже счел связи с последним слишком компрометирующими его.

 

Мое мнение заключается в том, что, несомненно, Ленин от начала и до конца вел свою игру, но такую, которая предполагала нахождение вокруг него всевозможных агентов и провокаторов. Ленин охотно принимал их помощь, когда это не требовало от него поступаться собственными принципами, а потом ситуация складывалась так, что эти люди становились жертвами своих же игр – таким образом, Ленин собирал все чужие козыри, но при этом не сдавал ни одной нужной ему карты. Мистика? Нет, Провидение – именно оно вело Ленина к власти.

 

Что же в таком случае непосредственно открыло Ленину путь к власти? Начало Первой мировой войны. Вот тут он, единственный, и разыграл безошибочную партию, несмотря на то, что эта война материально-технически чрезвычайно усложнила его существование в эмиграции.   

 

Коньком Ленина и инструментом взятия им власти фактически стало его «пораженчество», за которым стояла осознанная или неосознанная стратегия сгущения хаоса в России.

 

На самом деле все просто – мировая империалистическая война требовала той степени мобилизации, которую по определению не могли осуществить расхлябанные капиталистические колоссы на глиняных ногах. При этом основное бремя войны с обеих сторон приходилось на русских и немцев, так было в первую мировую войну, так было и во вторую. Но во вторую и у русских, и у немцев существовали мобилизационные системы, успешно справившиеся с этой задачей, а в первую они изначально были обречены на катастрофу.

 

В России, у которой не было никакого интереса в этой войне кроме интереса части крупного капитала, народ, столкнувшись с реалиями мировой мясорубки, не хотел нести жертвы ради тех, кто даже во время войны не хотел отказываться от роскоши, нести социальную солидарность и ограничивать свои потребности. Свою роль сыграла и германофобская пропаганда либерал-националистов, закономерно вылившаяся в охоту на немецких ведьм в самой России, с учетом того, что именно германский элемент был цементом в конструкции Русского самодержавия.

 

В этой ситуации только Ленин сделал то, на что кроме него не решился никто – призвал саботировать войну, открыто работать на поражение своего государства. Тактически этим он завоевал себе поддержку его основного врага – Германии, но стратегически было понятно, что Германия падет, если не до России, то в скором времени после нее, поэтому это был прорывной ход на перевод чужой игры в свою. Все, кто был против войны, автоматически становились базой поддержки Ленина, который до этого был всего лишь лидером полувиртуальной эмигрантской партии, отчужденной от русской реальности.

 

Усиление этой линии путем призыва «обратить империалистическую войну в гражданскую», то есть, бросать воевать с немцем за интересы помещика и буржуя и возвращаться домой, чтобы забирать у них землю и фабрики, представляло собой большевистский экстремум, деконструкцию уже самой существующей русской социально-политической системы. Если бы организаторы Февральской революции и члены Временного правительства были действительно ответственными патриотами, они могли бы пресечь этот экстремум так, как это сделали их коллеги либералы в Германии – немедленно выйдя из войны, в том числе, ценой русского Версаля (Брест-Литовска). В этом случае армию, ее боеспособные остатки можно было бы бросить на разгром советской анархии, как это было с Баварской республикой, а из добровольческих частей вроде немецких фрайкоров в будущем могла бы возникнуть фашистская оппозиция, как это было в Италии и Германии, которая бы через несколько лет навела в стране полный порядок.

 

Однако русские либералы были слишком тупы, чтобы понять, что даже в случае победы в войне, союзники никогда бы не пустили за стол в качестве полноправного победителя измотанную и подкошенную демократической революцией Россию. «Союзники» наглядно показали, как они относились к русским тем, как они вели себя по отношению к вождям Белого движения вроде идиотов (иначе просто не скажешь)Деникина и Колчака, которые даже в условиях фактически прекратившей свое существование страны считали себя связанными союзническими обязательствами с Антантой.  

 

Собственно, все это позволяет сделать вывод о том, что так как русское масонство было не самодостаточным, а зависимым от французских и британских центров, русский либерально-масонский заговор (в том числе и русский буржуазно-демократический национализм как его инструмент) использовали для того, чтобы спровоцировать войну, итогом которой станет ослабление и взятие под внешнее управление как Германии, так и России.

 

В такой ситуации именно Ленин, сделавший ставку на полную деконструкцию обанкротившейся системы, ее замену новой и выход России из войны путем уступок по Брест-Литовскому миру, фактически сорвал эти планы в отношении России. Таким образом, как это ни парадоксально звучит (разве Россия не страна парадоксов?) именно ленинское пораженчество во всех отношениях оказалось единственно действенной формой российского патриотизма на фоне практического банкротства «патриотов» всех мастей.

Ленин против буржуазной демократии: альтернативный Русский Модерн

Русский национализм как деструктивная сила: параллели между началом прошлого и нынешнего веков. Образ жизни Ленина в эмиграции. Революции 1905 и февраля 1917 года – неожиданность для эмигранта Ленина и их внутриэлитный характер. Март 1917 года: Ленин возвращается в Россию. Серьезное отношение Ленина к царскому правительству и уничижительное к русской буржуазной демократии. Неготовность большевиков к собственной революции в 1917 году и исключительная роль эмигранта Ленина в ее инспирировании. Личностные причины максимализма Ленина в 1917 году: «все или ничего!». Ленин саботирует незрелую демократию. Инструменты и движущие силы саботажа. Банкротство Временного правительства, его сравнение с Веймарской республикой. Революционная алхимия Ленина: порядок из хаоса. Август – октябрь, революция 1917 года. Тотальная Рабочая Мобилизация Ленина как проект русского Модерна. Пораженчество Ленина как инструмент взятия и сохранения власти, его сравнение с Гитлером, провал попыток договориться с капиталом. Теоретическая гибкость Ленина и его вынужденная практическая непримиримость.

 

На события 17 года особенно интересно смотреть сейчас, после погрома на Манежной площади и разрастающихся межэтнических столкновений в РФ.

 

Россия все-таки удивительная страна! В 1905 году ее охватили такого размаха еврейские погромы, с которыми вряд ли смогут сравниться современные антикавказские выступления. Равным образом, в 1914 году миллионы людей в искреннем порыве вышли приветствовать войну с немцами. А всего через три года к власти в стране пришло правительство, в немалой степени состоящее из евреев, причем, при косвенном содействии немцев и под лозунгами пораженчества и заключения мира с ними.

 

 

Так что, как знать, куда нас приведет то, свидетелями чему мы сегодня являемся – русский национализм оказывается отменно хорош, чтобы запустить процессы необратимой дестабилизации, но еще ни разу ему не удавалось воспользоваться ими в интересах своего проекта.

 

Как уже говорилось, еще в январе 1917 года Ленин, выступая перед соратниками в Цюрихе с горечью «признавал», что их поколение социал-демократов наверняка не застанет пролетарской революции. К тому времени он был сильно измотан, давали о себе знать накапливающиеся с годами проблемы со здоровьем, которые серьезно осложнились на фоне его бедственного положения в условиях Мировой войны.

 

До нее Ленин жил вполне вольготно, нет, нельзя сказать, что он вел богемную жизнь, роскошествовал, но это был вполне среднеевропейский уровень middle-class, мелкого рантье или, как сейчас бы сказали, «дауншифтера». Мать присылала ему деньги из России от фамильной ренты, партийные товарищи финансировали его издательскую деятельность, словом, он мог позволить себе сосредоточиться на политике, не отвлекаясь на добычу хлеба насущного. Все это происходило в условиях единой, открытой Европы, где люди свободно путешествовали, занимались бизнесом и общественной деятельностью.

 

С началом войны Ленин попал в тяжелую ситуацию. С одной стороны, как русский подданный в странах германского блока он автоматически оказывался под подозрением в русском шпионаже. Доказывать взвинченным патриотической истерией жандармам, да и просто обывателем, что он враг русского правительства и выступает за поражение в России в войне было сложно – в таких ситуациях, как правило, «бьют не по паспорту, а по морде». В прямом смысле этого слова в 1914 году чуть было не получил «по морде», фактически, не попал под суд Линча сам Ленин, оказавшийся в момент начала войны в польском местечке Белый Дунаец. Польские националисты собрались было линчевать проклятых русских захватчиков, да остановились по соображениям традиционной галантности перед – вместе с Лениным была его жена Крупская, которая и спасла его от расправы.

 

В то же время ему, пораженцу, не было пути и в Россию и страны ее союзников, которые запросто могли интернировать его по запросу царского правительства. Поэтому он принимает единственно правильное решение поселиться в нейтральной Швейцарии, где и проводит несколько последующих лет. Годы были тяжелыми, т.к. в 1916 году умерла его мать, источник фамильной ренты, а партийные каналы финансирования были полностью разрушены военно-политической мобилизацией и разделением Европы на враждебные лагеря.

 

Фактически было разрушено и мировое марксистское движение – большинство его фракций на местах в ситуации «или — или» предпочли встать на сторону своих воюющих стран, такую же позицию заняли и многие русские марксисты, включая столь авторитетных как Плеханов и Богданов. Так что, было не мудрено, что Ленин готовился не застать живым революцию, ведь все говорило о том, что его визионерский проект оказался лишь самообманом лжепророка, от которого отвернулось большинство его старых соратников.

 

Февральскую революцию 1917 года ничто не могло предвещать, равным образом, как и революцию 1905 года – обе они оказались для Ленина полной неожиданностью. Это и понятно, если учесть, что обе революции были верхушечными, заговорщическими, по сути, внутриэлитными. В Феврале 1917 года русское масонство совершило то, что было совершенно логично для него как для масонства, притом второсортного и зависимого, но что было сущим безумием, с точки зрения русского патриотизма, идеи которого разделяли почти все зачинщики этой смуты. Начало Революции в условиях воюющей страны, устранение существующей политической системы и призыв к созданию новой на основе всеобщих, свободных и равных выборов в Учредительное собрание для одних был «изменой» (или, скорее, выполнением задания), для большинства же других – невообразимой «глупостью».

 

В отличие от 1905 года в этот раз Ленин незамедлительно принимает решение ехать в Россию. Отчего же такая разница в поведении? На мой взгляд, она вытекает как из специфического понимания двухфазности русской революции, которая была предметом его дискуссий еще с меньшевиками, так и из его интуитивно безошибочного отношения к русской (буржуазной) демократии как таковой. Ленин, конечно, всем своим существом ненавидел Русскую монархию, но относился он к ней, очевидно, серьезно. К Временному правительству во главе с Сашей Керенским, которого он знал еще со студенческих времен, он просто не мог относиться серьезно, и сделал для себя вывод, что для него эти люди не соперники.

 

Развитие планов Ленина на власть в 1917 году фиксируется в целом ряде его программных текстов, наиболее знаковым из которых в этом отношении являются Апрельские тезисы. 4 апреля 1917 года он озвучил их на квартире балерины Ксешинской перед Петроградским комитетом РСДРП (б), чем просто шокировал большинство своих товарищей по партии. И вот почему.

 

Надо понять, какой момент был в России в то время не только в историческом, но и в личностном отношении для большей части русского политического класса. Ведь не только Ленин, его большинство после начала Мировой войны и сворачивания демократии, уже не верили, что они сумеют реализоваться как политики, побеждать на выборах, образовывать коалиции, участвовать в деятельности правительства и даже в принятии долгожданной Конституции!

 

К 1917 году за плечами этих людей уже были выматывающие годы и десятилетия бесплодной политической борьбы, оглядываюсь на которую, к 1917 году вполне можно было придти к выводу, что жизнь потрачена ни на что. В особенности это касалось внепарламентских, запрещенных партий, таких как эсеры, меньшевики и большевики, которые были разгромлены и в отличие от кадетов или октябристов полностью вытеснены из политики.

 

И тут происходит невообразимое: Царь отрекается от власти, де-факто устанавливается Республика, назначаются выборы в Учредительное собрание, словом, открываются беспрецедентные условия для политической деятельности, о которых и мечтать-то уже многие не мечтали. И вот именно в этом вопросе была кардинальнейшая разница между Лениным, с одной стороны, и русским политическим классом, включая большинство большевиков, с другой стороны.

 

Политический класс упивался результатами Февральской революции и хотел только одного – свободного развития политического процесса и своего в нем участия.  Не таков был наш Ленин. Со своим слабым здоровьем он прекрасно понимал, что большая часть его жизни уже прожита. Детей он не нажил, полноценной семьи, разрываемый между любимой Арманд и Крупской, которую он предпочел исключительно как удобного соратника, он также не создал. Мировое марксистское движение, в которое он вложил всего себя, фактически прекратило существовать.

 

Кто бы он был в демократической России со свободным развитием пресловутого политического процесса? Одним из бесчисленных политиканов, чья маргинальная партия даже фактически захватив власть в стране, получила на выборах в Учредительное собрание меньше 5%. Нет, не ради такого результата этот человек посвятил всю свою жизнь фанатичному служению социалистической революции, прожив большую часть этого времени за границей, кочуя из одного места в другое.

 

Ленин, поэтому, приехал в Россию не участвовать в политическом процессе, но брать власть – в этом и заключалось его отличие от подавляющего большинства русских политиков, включая левых и большевиков.

 

Хорошо известна крылатая фраза Ленина «есть такая партия!», брошенная им 4 июня 1917 года на Первом Съезде Советов, но мало кто держит в голове контекст ее произнесения. Никто иной, а представитель радикальной левой оппозиции, меньшевик Церетели, выступая на нем днем раньше, констатировал очевидную вещь – в стране отсутствует партия, которая могла бы в одиночку претендовать на власть в демократической политической системе, что действительно было правдой, учитывая, что и эти партии, и сама система фактически начинали формироваться с нуля.

 

Однако Ленин плевать хотел на демократию вообще и русскую демократию в особенности, поэтому у него было принципиально другое мнение по этому вопросу, которое и позволило ему сказать: «есть такая партия!» В отличие от всех остальных он не собирался побеждать на демократических выборах, тем более, был не готов довольствоваться участью парламентской оппозиции в сформировавшейся системе. Нет, ему была нужна власть, а так как взять ее демократическим путем он не мог по определению, нужно было сорвать любой ценой установление демократической системы и на фоне ее обвала сделать это явочным порядком.  

 

Собственно, именно этим, т.е. саботированием Временного правительства он и начал заниматься. Начиная с 1914 года, ему было не впервой саботировать государство, но Царская Россия саботировала себя сама, и он никогда не добился бы в этом никакого успеха, если бы страну не подвели к краху влиятельные силы внутри нее самой. А вот с Временным правительством ему было вполне под силу справиться – для этого он использовал такой эффективный инструмент как Советы, которые, пользуясь слабостью и растерянностью Временного правительства и, что крайне важно, его отвлеченностью продолжающейся войной, создали в стране двоевластие и посеяли хаос.

 

Главная задача таким образом заключалась в том, чтобы не дать демократическому Временному правительству стать постоянным, в силу чего объективными союзниками Ленина выступали все дезорганизующие государство силы: дезертиры, крестьяне, занимающиеся самозахватами земель, сепаратисты, криминал и многие другие.

Собственно из всех этих деструктивных элементов (кроме националистов, которые на местах могли вести уже и свою игру) большевики в значительной степени и формировали Советы, организующей силой которых становились большевики-ленинцы. Схожим образом, кстати, массово рекрутировались и они сами.

 

Но лучшим подарком для Ленина был, конечно, раскол между самим сторонниками Временного правительства, поддерживающими его силами. Левое крыло демократической системы в лице эсеров и меньшевиков своим участием в них позволило Ленину легитимизировать его подрывные Советы. Но главный удар по системе нанес, конечно, раскол между его правым, военным крылом и политическим центром в лице Керенского.

 

Собственно и расколом-то это назвать нельзя, это было ничем иным как подлостью и трусостью – сперва Керенский сподвиг Корнилова на наведение в столице порядка военными методами, а потом, испугавшись, что он может стать диктатором, обратился к Советам с просьбой о защите демократии. Русским демократам, таким образом, не хватило даже той твердости, которая была у гнилой Веймарской республики, с помощью немецких консервативных военных разгромивших Баварские Советы и сохранивших тем самым свою власть.

 

Тут интересно вот еще что. Даже на протяжении судьбоносного для Революции 1917 года пребывание Ленина в России было эпизодическим. При всей расхлябанности Временного правительства, все же и оно не могло позволить Ленину беспрепятственно осуществлять его подрывную деятельность по мобилизации демобилизации. Обоснованно опасаясь ареста, предвестником которого была начатая против него информационная кампания, 9 июня он переходит на конспиративное положение и отбывает с Зиновьевым в Финляндию, где и находится до начала октября 1917 года. Фактически, получается, что Ленин пробыл в России до взятия власти только четыре месяца в 1917 году, отсутствуя в ней как на момент Февральской революции, так и в самый разгар подготовки к Октябрьской.

 

Однако это было уже не столь важно. Главное, что сделал Ленин с момента своего появления в России в апреле 1917 года – то, что он заразил большевиков идеей взятия власти здесь и сейчас, которой у них не было без него, задал партии действительно революционный вектор ее деятельности. Сложные концептуальные положения марксизма в его ленинском исполнении легли сперва на бумагу, а затем и на транспоранты в предельно доступной и мобилизующей соответствующую публику форме: «Земля – крестьянам, фабрики – рабочим, власть – Советам, мир — народам».

 

Что происходило в тот момент в России? Под ногами декларативного, не ставшего еще реальным Временного правительства происходила повальная криминальная «приватизация» всего – от государства до земельной собственности. И Ленин фактически ставит на поддержку этого процесса в пику попыткам укрепления новой государственности, единственной возможностью состояться для которой было пресечение этого процесса. Ленин говорит: захватывайте землю, оружие, гоните в шею представителей власти, отделяйтесь от России, и, главное, поддерживайте меня, потому что я, я один признаю ваше право делать это и стою на вашей стороне, тогда как все остальные хотят вместо Царя поставить правительство капиталистов и военных, которое рано или поздно вернет старый, то есть, обычный правовой порядок.

 

И все эти силы закономерно пошли за ним, поддержали его лозунги, при этом не понимая, какой же смысл он вкладывает в них, что именно они поддерживают под их соусом. Это не мудрено, потому что разобраться в этом мог лишь тот, кто знал теорию марксизма, раз, и ее интерпретацию Лениным, два. Едва ли сотни людей по всей стране понимали это – одни из них были фанатичной гвардией Ленина, которая гнала впереди себя огромную армию швали и оборванцев, другие, вроде его старых соратников Плеханова и Мартова просто ничего не могли изменить. 

 

Если бы все эти люди могли читать и понимать Ленина, они бы знали, что он ни разу, ни анархист, ни демократ, и что для него революционный хаос есть только необходимое условие взятия власти и установления революционной диктатуры. С учетом этого все левацкие претензии Ленину в жестоком подавлении им восстания Кронштадских матросов или тамбовских крестьян или запрете «Рабочей оппозиции», которые чересчур серьезно восприняли его лозунги «земля – крестьянам, фабрики – рабочим, власть — советам», не могут восприниматься без саркастической усмешки. Про все эти советы, комбеды и рабкомы применительно к логике ленинской революции действительно неизменно актуальное шекспировское: «мавр сделал свое дело – мавр может уходить».

 

Ленин настаивал на взятии власти еще в августе 1917 года, но тогда партийное руководство заблокировало эту попытку. Трудно сказать, правильно это было или нет с учетом того, что позже Ленин признавал правоту своих товарищей. Ему потребовалось, рискуя вернуться в Петроград в 1917 году, чтобы убедить в жесткой дискуссии руководство Партии начать вооруженное восстание, которое чуть было не сорвалось из-за пораженческого настроя Зиновьева с Каменевым, фактически предупредившим Временное правительство о нем. Тем не менее, 25 октября 1917 года своим волевым решением он берет «валяющуюся в грязи власть» и, опираясь на Советы, декларирует смещение Временного правительства и учреждение Советского (Совета Народных Комиссаров).

 

Дальнейшие события представляют собой историю становления Советской власти на фоне Гражданской войны. Они хорошо известны и вникать в них здесь особого смысла нет, тем более, что отдельным их аспектам я планирую уделить внимание позже.

 

Здесь мы уделим внимание основным силовым линиям истории победы Советов.

 

Прежде всего, надо отметить, конечно, что Ленин, будучи блестящим исследователем предыдущих революций от 1789 года до восстания Парижской коммуны, сумел создать эффективные средства тотальной мобилизации в борьбе с противниками. В их числе, конечно же, создание новой армии – РККА, а также революционно-репрессивной структуры – ВЧК и института революционных комиссаров и трибуналов. Бесспорно, Ленин не был совсем уж неподражаем в своей политике военной мобилизации, ведь почти все противостоящие ему белые лидеры так или иначе создавали и свои армии, и свои репрессивные службы, и военные суды. 

 

Эффективность Ленина заключалась в том, что он сумел сделать это, во-первых, на основе массовой идеологической мобилизации, во-вторых, в наиболее индустриально развитых и геостратегически важных на тот момент районах страны. Таким образом, Ленин фактически осуществил Тотальную Рабочую Мобилизацию, воплощающую русскую версию Модерна, о которой мы, даст Бог, еще будем говорить позже, в то время как никто из его противников был неспособен это сделать.

 

Второй момент, который позволил Ленину удержать власть – это его, бесспорно, правильный выход из идущей войны, который позволил ему сосредоточить силы на наведении его порядка в стране («превращение империалистической войны в гражданскую»), что могло сделать, дабы упредить революцию большевиков, но не сделало демократическое Временное правительство. В последующем, когда Советская власть перешла к политике НЭПа, так же, не колеблясь, он пошел и на создание концессий с участием иностранного капитала, привлечение которого было необходимо для выхода страны из разрухи.

 

Это был тот жесткий и необходимый прагматизм, который не понимался шапкозакидателями как с «красной», так и с «белых» сторон. Ведь не говоря уже о левых эсерах, даже внутри большевиков подписание Брест-Литовского мира вызвало раскол, хотя было очевидно, что наступление Германии на Петроград на месте прикончит на соплях держащуюся в 1918 году Советскую власть. Равным образом во многом именно урапатриотические настроения не позволили белым вождям вроде Деникина консолидировать все антибольшевистские силы в один кулах, не дали им сложить свои возможности ни с немцами, ни с национальными движениями окраин. В этом смысле куда ближе к Ленину был Гитлер – кого-кого, а его уж никак нельзя было обвинить в пораженчестве, однако же, он решительно пожертвовал Южным Тиролем ради союза с фашистской Италией и создания стратегической коалиции стран Оси.

 

Третий момент, на который следует обратить внимание, это, как ни странно, определенная тактическая гибкость Ленина при непримиримости в стратегических вопросах. Ленин, бесспорно, никогда не был гуманистом и либералом, но непредвзятый анализ его заявлений накануне Октябрьского переворота, а равно и действий в первые месяцы взятия власти позволяют сделать вывод, что он пытался провести в жизнь свою социалистическую программу сравнительно малой кровью. Бесспорно, еще с конца XIX века он был морально готов к массированному революционному террору, который потом и осуществил, но, например, 7 июня 1917 года в «Правде» он писал следующее:

 

«»Якобинцы» XX века не стали бы гильотинировать капиталистов — подражание хо­рошему образцу не есть копирование. Достаточно было бы арестовать 50—100 магна­тов и тузов банкового капитала, главных рыцарей казнокрадства и банкового граби­тельства; достаточно было бы арестовать их на несколько недель, чтобы раскрыть их проделки, чтобы показать всем эксплуатируемым, «кому нужна война». Раскрыв про­делки банковых королей, их можно бы выпустить, поставив под контроль рабочих и банки, и синдикаты капиталистов, и всех подрядчиков, «работающих» на казну».

 

Интересно и то, что взявший власть абсолютно снизу (а как еще – из грязи?) Ленин поначалу пытался осуществить программу социалистической мобилизации экономики на манер, схожий с Гитлером, пришедшим к власти при поддержке элиты. Как известно, ранняя программа национал-социализма предполагала национализацию крупной промышленности и ее переход в собственности государства, однако, в последующем была заменена на компромиссную модель подчинения частных концернов трехлетнему Имперскому Плану. Ленин, никакой поддержки от крупного капитала в отличие от Гитлера не получавший, поначалу пробовал схожую модель сотрудничества рабочего государства и частного капитала. Однако называя вещи своими именами, капиталисты саботировали меры по планированию и контролю их деятельности, что в условиях разрухи и гражданской войны объективно подталкивает Ленина к полному огосударствлению всей экономики.

 

В этом смысли НЭП, позволивший Советской России выйти из разрухи после Гражданской войны был для Ленина так же логичен, как и политика революционного террора, продразверсток, карточной системы и иных атрибутов экономической мобилизации. И дело не в том, что Ленин был беспринципен – и в 1918, и в 1924 году, когда он предлагал сотрудничество капиталистам под руководством Советской власти, он был и оставался убежденным противником частной собственности и рыночной экономики. Однако при этом Ленин был марксистом, а марксизм предполагал, что социализм может возникнуть на базе развитой капиталистической экономики.

 

Ленин сам, готовя в 1905 году программу РСДРП, включил в нее положение о двухфазности русской революции, отдельные положения которой становились предметом острейших дискуссий среди марксистов, к которым мы, даст Бог, вернемся позже. Да, отличительной чертой ленинизма было стремительное прохождение с первого, буржуазно-демократического этапа на второй, социалистический. Столь стремительное, что Ленина обвиняли (и не без оснований!) в фактическом отрицании двухфазности, желании волюнтаристски перепрыгнуть через буржуазную демократию сразу в социализм. Так оно фактически и получилось в России.

Однако при этом Ленин все же оставался марксистом, поэтому парадоксальным образом, но именно марксистская ортодоксия говорила в нем тогда, когда он безуспешно искал сотрудничества с капиталистами в 1917 году или успешно запустил их в советскую экономику во время НЭП. Она же, помимо практической целесообразности, говорила в Сталине и коммунистах тогда, когда они сворачивали НЭП и переходили к политике индустриализации и коллективизации.

Сентиментальное народничество и политическая каббала марксизма

Народничество как органическая идеология русского общества, его сходства и отличия с немецкими фелькише. Народность внутри левого движения как последняя преграда против нигилизма: фигуры Герцена, Тихомирова, Савинкова. Большевизм выделяется как из народничества, так и марксизма. Война Ленина с народниками. Материализм Маркса как форма каббалистской метафизики, ее сплав с диалектикой Гегеля и мифом прогресса. «Политическая каббала» марксизма-ленинизма.

Предыдущие рассуждения и материалы проливают свет на причины политического успеха Ленина, однако, не объясняют исторического феномена ленинизма или русского большевизма.

 

Надо сказать, что свои размышления о большевизме я рассматриваю как продолжение исследований о технике и нигилизме, начатых мною в предыдущей работе «Размышления о Технике», их дальнейшее развитие применительно к русской фактуре.

 

Мы уже отмечали тот факт, что Ленин вышел из русской революционной традиции конца XIX века, но именно вышел из нее. На мой взгляд, это очень важно. Весьма ценной в этом отношении является его полемика с народниками конца XIX века, под знаком которой фактически проходила кристаллизация его идеологии и политики.

 

Против чего и за что выступали народники, «друзья народа», как их уничижительно называл Ленин? Они выступали против угнетения простого русского мужика помещиком и капиталистом, за меры по защите русской крестьянской общинности и развитии на ее началах всей социальной жизни. В этом смысле народничество было органическим социально-этическим мировоззрением русского общества, которое в политическом отношении могло приобретать разные формы.

 

Было народничество левое, оформившееся позднее в эсеровскую партию, выступающую за республику, то есть,  русское социал-республиканство (недаром, кстати, наиболее известный русский эсер Савинков в конце своей жизни стал поклонником молодого итальянского фашизма). Но было и правое народничество, корнями уходящее в славянофильство, выступавшее за возрождение сословно-представительной монархии («народная монархия», по Солоневичу) и развитие артельных форм хозяйствования как альтернативы капитализму.

 

Можно констатировать, что, несмотря на крен в социальную, а не этническую в отличие от последнего сторону русское народничество было аналогом немецкого фелькише. И для того, и для другого основополагающим было стремление сохранить и возродить глубинные основы национального социального бытия, защитить их от разрушительных вызовов современности. При этом русское народничество было социальным и революционным (право- или лево-), но и это было оправдано, учитывая то, что, начиная с середины XIX века правящая, номинально консервативная и национальная власть отдала страну на откуп капитализму, подобно опасному вирусу разрушающему нацию изнутри. В этом смысле даже у Герцена и Бакунина можно обнаружить ярко выраженную национальную, но не казенно-патриотическую, а национал-революционную направленность, направление мысли и чувства, которое позже даст о себе знать в таких мыслителях как Лев Тихомиров.

 

Русское народничество, его левая разновидность, как известно, шло бок о бок с нигилизмом (исцелившиеся от нигилизма народники становились социал-монархистами, как Тихомиров и, если принять версию о его искренности, Зубатов), однако, именно эта «народность» все же служила каким-никаким тормозом, сдерживающим рывок к тотальному нигилизму. Вот почему даже террорист Савинков, прошедший через все безумие азефовщины, остановился у последней черты нигилизма и перед лицом большевизма встал на защиту остатков национальной России.

 

Русский даже не марксизм нет, а именно большевизм, ленинизм на этом фоне были принципиально иным явлением. О соотношении большевизма с марксизмом мы, даст Бог, еще отдельно поговорим, сейчас же отметим лишь то, что все остальные марксисты, от экономистов до меньшевиков со временем так или иначе перешли на эволюционистские позиции будь то социал-реформистского или социал-революционного толка. Последние подобно патриарху русского марксизма Плеханову приветствовали буржуазно-демократическую революцию, но были против большевистской, предлагая вместо нее борьбу за социальные реформы в рамках новой системы.

 

Нельзя ставить знак равенства между русским марксизмом и большевизмом, который сформировался как одна из его фракций и на фоне краха единого марксистского движения в годы Первой мировой войны, фактически оформился в самостоятельное учение, выросшее из марксизма, опирающееся на него и претендующее монопольно его представлять.

 

Русский большевизм, выросший как из западной мысли, так и из русской революционной традиции, был, однако, уникальным и для первой, и для второй. Когда в конце XIX века Ленин использовал марксизм для испепеляющей критики русского народничества, мало кто из поддерживавших его западников-рационалистов мог предположить, как далеко он пойдет в своем фанатичном стремлении к беспощадной социальной деконструкции.  

 

Что вменял в вину народникам Ленин? Правду – то, что они были идеалистами. Но они, действительно, ими и были, действительно верили в то, что этические ценности могут определять социальную реальность, переустроенную на их основе. Ленин, как и Маркс, был материалистом, диалектическим материалистом, поэтому, чтобы продолжать наши дальнейшие рассуждения, надо в самых общих чертах объяснить, что это такое, ухватить самую суть данного мировоззрения.  

 

Согласно марксистскому материализму все существующее является частью «объективной реальности», то есть материи, развивающейся по научно познаваемым диалектическим законам, внутри которой сознание и все его продукты (религия, этика, мораль и т.д.) являются проявлением бытия и всецело определяются им. Мы должны понимать, что консервативная и религиозная мысль последних двух веков сформировала представление о материализме как о примитивном модернистском новоделе, бросающем вызов якобы традиционному идеализму.

 

На самом деле, как это убедительно показал Хайдеггер (и не он один), и, как мы об этом писали в «Размышлениях о Технике», первым восстанием против того, что можно условно (!) охарактеризовать как традиционализм, подразумевающий на самом деле мировоззрение и мировосприятие чистого реализма, является именно идеализм, ставший тем самым прародителем нигилизма. Действительно же «традиционный человек» всегда знал, что единственно существующей является Истинная (упрощенно и не вполне корректно можно назвать ее «объективная») Реальность, тогда как все продукты и достижения разума, сознания никак не могут конструировать реальность, но лишь позволить понять, как Она функционирует и как к ней нужно относиться. Мы сейчас не будем углубляться в «традиционное» представление о том, что есть со-знание (и почему оно вообще со-…), важно лишь обратить внимание читателя на то, что, с точки зрения этого представления, все ценности и воззрения являются истинными ровно настолько, насколько они являются реалистическими.

 

В этом смысле диалектический материализм является куда более «традиционным» мировоззрением, чем идеализм, особенно в его наивно-романтическом изводе. Как известно, Маркс, начинавший сам как гегельянец, оставил себе от Гегеля его диалектику, трансформировав диалектический идеализм в диалектический материализм. Надо сказать, что мировоззрение Маркса было настолько профаническим и модернистским, насколько оно было западным, на что мы укажем чуть ниже применительно к его диалектике. Но не надо забывать, что при этом он был внуком раввина и, хоть и не придерживался иудаизма, но, как это видно по его мировоззрению, фактически сформированный им, самой сердцевиной его метафизики.

 

Ведь что есть сама категория Материи, введенная в его философию Марксом? Пробиваясь к сути проблемы сквозь все схоластические нагромождения казенного советского диамата, легко можно придти к выводу, что в марксистском представлении Материя выступает не просто как Первичная Субстанция традиционной метафизики, но именно как Цимцум каббализма – Ничто, Пустота, из которой возникает и разворачивается мир.

 

Этот важный аспект метафизики иудаизма в его взаимосвязи с христианским логоцентризмом мы рассматривали в предыдущих «Размышлениях о Технике». Здесь отметим лишь, что материалистическо-нигилистическая метафизика иудаизма, засыпанная наивным христианским логоцентризмом, в случае с Марксом (продуктом формирующейся иудеохристианской цивилизации, отринувшим своего учителя-идеалиста Гегеля) явила себя в политически оголенном виде.

 

Внук раввина Маркс, пробившись к ядру каббалистической метафизики, тем не менее, угодил в ловушку христианского логоцентриста Гегеля под названием «диалектика». Проблема всего христианского идеализма и диалектики в том числе, в том, что проявление Реальности, трансформированной в их представлении воплощенным, распятым и воскресшим Логосом, они рассматривали как идущее «вверх», в оптике прогрессизма.

 

Если для любого традиционного мировоззрения Реальность проявляется циклически и в конечном счете по траектории «вниз» — к своему (проявления) концу, то профанизированный, секуляризиванный христианский логоцентризм породил Миф Прогресса, лежащий в основании всего Модерна.

 

Это углубление в дебри метафизики было необходимо нам, чтобы понять внутренне противоречивый характер марксизма-ленинизма. Своим практическим успехом он обязан своего рода политической метафизике каббализма, давшей ему ключ к «древу познания» иудеохристианской цивилизации.  В свою очередь христианский (по происхождению) идеализм задал этой идеологии прогрессистско-гуманистическую шкалу ценностей, не имеющих никакого отношения как к реальности иудеохристианской цивилизации, так и к «политической каббале» марксизма-ленинизма, сумевшего «вскрыть» ее.

Научный материализм и метафизика нигилизма

Мировоззрение Ленина: аналитический прагматизм и абсолютный имморализм. «Чем хуже, тем лучше». Метафизика нигилизма – обнажающаяся Пустота (Цимцум). Почему Ленин не ницшеанец. Причины победы Ленина над противниками-социалистами. Класс по Ленину не социально-экономическая совокупность, а метафизическая категория, «средства производства» по истмату, диамату и их метафизическое измерение. Обстоятельства формирования христианства и иудаизма, отсутствие у последнего Номоса (отделении порядка от локализации) как причина его нигилизма; каббалистические корни марксизма. Параллели между образами Рабочего у Юнгера и Големом каббалистической традиции. Пролетарий Ленина как Голем, классовость как гештальт. Переходный характер буржуазного уклада в парадигме технократической мобилизации, обреченность бюргерства по отношению к Рабочему. Деконструкция «народа» и развенчание иллюзий народников. Нация как «проект» и провал «проекта русской нации», расчистивший путь Ленину.


Как и чем Ленин бил народников в своей полемике с ними?

 

Методологически — своим пониманием безжалостных законов социально-экономического развития, формирующегося капитализма, не оставляющих архаичной крестьянской общине ни малейших шансов.

 

 

Куда более интересен, однако, моральный аспект. Он заключался по сути в… отсутствии у Ленина морали, этической пустоте, обнуленности его интеллекта и его спайке с голой волей. Легко проследить, что начиная с его полемики с народниками и, заканчивая его пораженческой позицией в Первой мировой войне — наперекор многим этическим социалистам от народников до Плеханова — Ленин в своем анализе и проектировании руководствуется чисто ницшеанским принципом «падающего толкни», переформулированным им на свой манер — «чем хуже, тем лучше».

 

Капитализм разрушит крестьянскую общину и выбросит миллионы разоренных крестьян в обездоленные, оторванные от корней промышленные рабочие, пролетариат. Чем хуже, тем лучше!

 

Капитализм ввергнет догоняющие страны второго эшелона: Россию и Германию в империалистическую войну за передел мировых рынков сбыта с Англией и Францией. Чем хуже, тем лучше!

 

Участие и последующее поражение в этой войне осиротит и искалечит миллионы людей, разожжет огонь классовой ненависти, расшатает и обрушит политическую систему в стране, само государство. Чем хуже, тем лучше!

 

Саботаж Временного правительства не позволит сформировать устойчивую буржуазно-демократическую систему, вместо борцов за социальные преобразования в ее рамках сделает городских и сельских обездоленных ее могильщиками, спровоцирует хаос и гражданскую войну. Чем хуже, тем лучше!

 

Но почему же должно быть хуже, и почему же это лучше — возникает резонный вопрос. Потому что первосубстанция Реальности — Пустота, Цимцум — должна обнажить свое истинное лицо — Ничто — для чего должны быть сброшены все прикрывающие ее этические, моральные и другие маски. И только, когда будет достигнуто предельное дно, только тогда из этого максимального сжатия начнется расширение — создание новой реальности: «…разрушим до основания, а затем, мы наш, мы новый мир построим, кто был никем, тот станет всем».

 

Выученик крипто-каббалиста Маркса имморалист Ленин предстает перед нами как сгусток чистого нигилизма, развертывание которого, по Хайдеггеру, представляет собой нарастающую «объективизацию воли», как мы об этом писали ранее.

 

Ленина есть соблазн представить в качестве эдакого русского ницшеанца, однако, это не так. Ницшеанство, имморализм в те годы уже носилось в воздухе, поэтому «ницшеанцами», каждый на свой манер были многие выдающиеся русские интеллектуалы, хотя бы Леонтьев и его поклонник Розанов. И у них как раз было куда больше общего с Ницше и куда больше оснований так называться — ведь, как и у Ницще, нигилизм для них был лишь «философствованием молотом», необходимостью расчистить духовное пространство от обветшавших и истлевших ценностей, чтобы дать вырасти на их месте новым, жизнеспособным цветам — культурам.

 

Не стоит забывать, что поклонник Диониса Ницше, как никто другой, был певцом онтологии, но онтологий новой, чистой, освобожденной от логоцентрических химер и мифов. Отсюда и ницшеанство — это воля к становлению титанического человека, здоровью, власти, экспансии, иерархии, набору ценностей, оформляющих бытийность.

 

Был ли Ленин ницшеанцем? В средствах разрушения и отрицания — да, в целях созидания и становления — нет.

 

Но как же тогда быть с идеалом коммунизма как общества всеобщего счастья, эдакого «Царства Божия на земле» и т.п. Да, никак с ним не быть. Все эти ценности как раз являются этической мишурой большевизма и минимальный анализ ленинской доктрины, ленинских исследований показывают, что в своих интеллектуальных поисках он уделил практически ноль внимания решению социализмом этических проблем реального уменьшения эксплуатации, повышения уровня жизни рабочих, гуманизации общества и т.д.

 

На этом с Лениным и разошлись его многочисленные противники-социалисты от экономистов до меньшевиков и ревизионистов  — все они в первую очередь хотели решить прежде всего описанные проблемы, тогда как Ленин — любой ценой уничтожить старую систему и создать новую. И плевать он и все его последователи хотели на то, сколько миллионов людей погибнет при этом в войнах, репрессиях, голодоморах, как в ней будут реально жить рабочие и крестьяне по сравнению с дореволюционными временами.

 

И победил именно он, а не они. Почему? Потому что ими двигало «человеческое, слишком человеческое», что и увело их политэкономический анализ в гуманистическую ересь, несовместимую с эзотерическим ядром марксизма, его политической каббалой («диалектическим материализмом»).

 

В отличие от них Ленин оперировал понятием класса не как гуманистической совокупности индивидуальностей, а как бытийной, почти метафизической категорией. А ведь класс в марксистско-ленинском понимании был своего рода кастой или точнее варной индоарийской метафизики, объясняющей мироздание как упорядоченное пространство, состоящее из разграниченных между собой элементов.

 

В соответствии с истматом, принадлежность к классу определяется главным образом отношением к средствам производства. Конечно, если видеть в этом только то содержание, которое преподносит марксистско-ленинский официоз, картина получается одна, однако, если видеть за ним определенную эзотерическую интуицию, «политическую каббалу», она будет принципиально иная. В таком случае и «производство» предстанет перед нами как производство самой «объективной реальности», а классовая принадлежность – как участие в этом магическом действе.

 

В этом контексте надо обратить внимание на следующий момент. Как известно, Юлиус Эвола в своих работах писал, что «объективная реальность» человечества последнего цикла непрерывно деградирует вместе с самим человеком в последние столетия и даже тысячелетия. За основу он брал классическую кастовую (варновую)

философию индоарийской метафизики, устанавливающую иерархию в следующем расположении варн: брахманы (жрецы), кшатрии (воины-правители), вайшья (торговцы, ремесленники), шудры (слуги, крестьяне). Мы не будем вдаваться в специфику кастовой философии барона Эволы, связанную с его оценкой роли брахманов в кастовой деградации или теорией «пришествия пятого сословия», т.к. они не имеют прямого отношения к рассматриваемому предмету. Сейчас важно то, что барон констатировал определенный процесс инволюции или деградации, связанный с переходом господства от высших каст к низшим: от священников – к рыцарям, от рыцарей – к буржуа, от буржуа – к пролетариату.

 

Однако барон репрезентировал северный, арийский метафизический взгляд, предполагающий наличие сакрального социального порядка – Номоса. Мы же отмечали и в «Размышлениях о Технике», и ранее в этом цикле, что «диалектический материализм» Маркса, если и имеет метафизическую подоплеку (а она в нем вполне явно проступает), то обусловленную влиянием (тем или иным) иудейского эзотеризма – каббалы.

 

Поэтому, в данном случае, не увлекаясь конспирологией, надо заострить внимание на одном очевидном факте социальной истории. Как это уже было отмечено нами, Иудаизм в качестве современной религии сформировался практически одновременно с Христианством и параллельно ему, на обломках Римской империи. Но если Христианство формировалось путем ассимиляции евреев-христиан в арийских народах и создания феномена Ариохристианской культуры, то Иудаизм формировался в этнически замкнувшейся среде еврейских общин, не желающих ассимилироваться. Таким образом, можно констатировать, что уничтожение Иерусалимского Храма римлянами и депортации евреев из Палестины ознаменовали собой конец Иудейской традиции, из осколков которой в промежуток времени со 2 по 8 вв. н.э. сформировались две новые религии – талмудический Иудаизм и церковное Христианство.

 

Что для нас важно в этой связи? Важно то, что в отличие от Иудейства талмудический иудаизм галута уже был не целостной традицией, культивирующей собственный тип социального порядка и цивилизации, но замкнутой религией, озабоченной ограждением своих последователей от ассимиляции окружающим обществом. В этом и кроется отличие в социально-политической метафизике между традиционным взглядом, выраженным тем же бароном Эволой, и взглядом чистого, рафинированного эзотеризма каббалистов.

 

Одним из наиболее известных образов каббалистического предания является Голем – существо, созданное в результате эзотерического эксперимента, но вышедшее из под контроля своих создателей. На мой взгляд, образ Голема плотно пересекается с юнгеровским мифом Рабочего, если знать и прослеживать идейную эволюцию автора по данному вопросу, что было сделано нами в предыдущем цикле.

 

Напомню, что в начале своих размышлений на эту темы в 20-30-х годах прошлого века Юнгер видел в гештальте Рабочего образ Титана, воплощающего в себе как чистую стихию Природы, так и фундаментальную субстанцию Техники. Со временем, однако, ему становится ясно, что мечта о родстве Техники и Природы является иллюзорной, первое неизбежно пожирает второе, следовательно, единственной возможностью сохранить идентичность человека как природного и духовного существа является восстание против обезличенной, бездушной Технической Тирании, план которого описан им в малоизвестном произведении «Лесник».

 

Проводя параллели между двумя этими сюжетами, можно сказать, что миф Рабочего в определенном смысле и есть эзотерический замысел адептов нигилистической метафизики – Юнгер также вопреки визиону  традиционалистов воспевал Титанизм последних времен, противопоставляя его представлениям об инволюции, за что его резко критиковал тот же Эвола. Однако, как и в случае с Големом, замысел закономерным образом не оправдывается, эксперимент выходит из под контроля и обнажает свою неподвластную мечтателям метафизическую природу Пустоты (Цимцум).

 

Рабочий, описанный Юнгером, но очищенный от шелухи его иллюзий и надежд, таким образом, и есть Голлем – Пролетарий, являющийся зловещим актором политической метафизики, вышедшей из нигилистического духа эзотерической среды, обособленной от Номоса и противопоставленной ему.

 

Именно эта стихия, однако, и надвигалась на мир стремительно с середины XIX века. Маркс и позже Ленин гениально разгадали ее в оптике несколько однобокого, но вполне эффективного инструментально экономического подхода. За этим экономизмом теряется глубина крипто-метафизического анализа, заложенного в диамате, однако, гештальт-подход, разработанный и введенный в 30-е годы ХХ века Эрнстом Юнгером, позволяет переоценить марксизм-ленинизм как куда более глубокий феномен. Это же и отводит пошлые спекуляции на тему того, что рабочих де представляли такие люди как Ленин, Плеханов и т.п., которые к ним никакого отношения не имели, что делает данный дискурс изначально несостоятельным.

 

Этот вульгарный экономизм, с которым боролся и Ленин, и победа над которым определила специфику русского социализма как большевизма, а не ревизионизма, рушится сразу же, как только мы начнем воспринимать класс как величину производства социальной «объективной реальности», как гештальт-класс, элемент перевернутой в оптике асоциального нигилизма эзотерической доктрины.

 

В таком случае нам придется признать, что Ленину, выходцу из русской интеллектуальной традиции, еще в конце XIX века стало ясно то, о чем Юнгер с такой ужасающей прямотой написал в своем «Рабочем» лишь в 1932 году – на авансцену истории выходит совершенно новый тип бытийности или, как становится понятно дальше, анти-бытийности – под названием «Рабочий». Этот Голем надвигающейся и пожирающей все живое Технической Цивилизации ковался в адовой бездне капитализма, как его до поры до времени безропотная кукла, служащая целям и интересам все еще «человеческой, слишком человеческой» буржуазии.

 

Логика исторического развития, однако, как это покажет ХХ век, подразумевала, что раз запущенный, необратимый и неостановимый механизм работы не может быть объектом эксплуатации маленького человека – буржуа. На повестке дня стояло создание новой системы – Тотальной Мобилизации – в которой, вне зависимости от технических особенностей ее осуществления, все участники данного процесса обречены быть объектами работы, винтиками рабочего процесса, но никак не его субъектами или хозяевами. Так или иначе, именно это произошло повсеместно в ХХ веке, что и ознаменовало собой создание мировой механистической цивилизации вместо старых, сожранных ею культур, как это и предсказал Освальд Шпенглер.

 

Ленин сумел узреть этот процесс в своем магическом марксистком фокусе и с помощью именно этого визиона выстроить и безошибочное понимание происходящих в России социальных процессов, и свой проект пролетарской революции.

 

Ведь, почему он оказался сильнее и прозорливее как народников и идейно вышедших из них эсеров, так и буржуазных демократов? Потому, что сумел разложить затуманенную для тех и других социальную реальность, окутанную идеалистическими иллюзиями, на ясные и четкие элементы, из которых она состояла.

 

Прежде всего, Ленин понял, что в действительности нет никакого «народа», который воспевали и на который надеялись народники, а есть лишь идиллический конструкт, прикрывающий имеющие место и назревающие социальные противоречия между различными группами. Констатация эта лишь на первый взгляд кажется очевидной, в действительности же за ней стоит колоссальная нигилистическая алхимия разложения целого на элементы. Именно этим можно объяснить не только саму методику анализа, но и ее практическое подтверждение в России – то, что в патриархальной православной России «беднейшие слои крестьянства» выйдут не только убивать помещиков, но и жечь церкви и надругаться над пронизывающими их культуру религиозными святынями, можно объяснить лишь колоссальным прорывом этой внутренней «пустоты», «ничто», поглотившей в себя всю русскую онтологию.

 

Антикапиталист и пролетарский революционер Ленин не только развенчивал иллюзии народников, но и пламенно приветствовал утверждение в России капитализма в его самых неприглядных формах. То, что капитализм должен был принести с собой формирование «нации» и «национальной демократии», способных покончить с классовой борьбой, его ни чуточку не останавливало. Но, почему? По той же причине. Он не верил ни в какую абстрактную «нацию», как не верил ни в какой абстрактный «народ», рассматривая и то, и другое лишь как прикрытие тех или иных классовых интересов.

 

На самом деле, и в этом Ленин был куда глубже, чем это может представляться на первый взгляд. Ведь это феномен «нации» является романтическим новоделом Модерна, тогда как ленинский «класс» – вполне себе продукт традиционной кастовой социальной философии, не знавшей ни «наций», ни «национальных государств», с учетом, конечно, перевернутой в оптике политического каббализма шкалы социальных ценностей. Так вот, в таком фокусе совершенно понятно и, кстати, правильно, что не может быть «нации» вообще, что «нация» — это, как говорят сегодня, «проект», причем, проект всегда чей-то. В первой половине XIX века «русская нация» была проектом сословной монархии аристократии, образующих традиционный Номос, взломать который у нигилистического марксизма-ленинизма не было бы никаких шансов. Номос этот был разрушен капитализмом, а с ним вместе и проект «русской нации». Новая нация в этих условиях могла быть создана исключительно как «буржуазная нация», однако, для этого требовалась сильная и состоятельная буржуазия, которой в России не было.

 

Русская буржуазия была слабым звеном мировой империалистической системы, которую Ленин справедливо не воспринимал как опасного противника. Русское пост-крепостное крестьянство было уходящим социальным явлением, размалываемым жерновами буржуазии, с одной стороны, и городского пролетариата, с другой. Русскую интеллигенцию Ленин безошибочно назвал «не мозгом нации, а ее говном», а говно на то и говно, что ничего на нем не построишь. Оставался рабочий класс, пролетариат, в котором Ленин провиденциально разглядел магическую силу надвигающегося будущего. Силу, воплощением проекта которой ему и было суждено стать. 

Пролетарский фашизм политического мага

Ленин как единственный чистый революционер. Превращение культуры в цивилизацию как общезападная тенденция, неизбежная и для России. Различные пути превращения культур в цивилизацию и ленинский подход. Ленин как политический марафонист, отстававший от лидеров забега, но вырвавшийся вперед в финале. Политический магизм Ленина: выстраивание собственной смысловой реальности. Класс как политический субъект: создание политического класса коммунистическим авангардом по аналогии с созданием политической нации националистами. Ленин и Муссолини. Итальянский фашизм по отношению к другим разновидностям «фашизма» и к русскому большевизму. Римский миф как источник нигилизма. Ленин как пролетарский фашист и фундаменталист. Ленин и Гитлер как пророки новых религий и основоположники «общин верующих». Ленин как предтеча Муссолини и Гитлера.

Ленин и только Ленин в России начала ХХ века нес с собой чистый, оголенный революционный проект в его сущностном значении.

 

Все существовавшие на тот момент оппозиционные силы до эсеров и меньшевиков включительно стремились так или иначе реорганизовать, реформировать русскую культуру, находившуюся на тот момент в серьезном кризисе. Общим вектором развития Запада было перерождение культуры в цивилизацию. Не была исключением и Россия, являвшаяся частью Запада, начиная с Петра I. Русская культура разлагалась под воздействием западной цивилизации, не выдерживала ее пресса, соответственно, цивилизация должна была утвердиться в России в любом случае, культуре надлежало уступить ей место.

 

Вопрос, однако, как? Путь, по которому пошло утверждение западной цивилизации в Европе и Америке – это поглощение культуры, ее переработка, адаптация культуры под цивилизацию. У этого магистрального пути были разные векторы: английский, более эволюционный, более культурнический, французский, более революционный и цивилизаторский, но суть так или иначе сохранялась – в рамках цивилизации всегда находилось место тем или иным остаточным элементам культуры, наличие которых имело важное значение для функционирования западных обществ. Именно по этому пути и хотели пустить Россию русские оппозиционеры: правые и либералы – по английскому, левые – по французскому.

 

И только Ленин нес с собой принципиально иной проект – тотального уничтожения подгнивающей под воздействием капитализма культуры и создания на ее месте, с чистого листа новой, рабочей цивилизации. Он разгадал единственную силу, на которую следовало опереться в реализации этого проекта – рабочий класс, который в отличие от экономистов понимался им не как совокупность обывателей с общими социальными положением и интересами, но как Гештальт Рабочего, который следовало мобилизовать для создания общества нового типа.

 

Анализируя события начала ХХ века, Ленин отнюдь не кажется таким уж отчаянным борцом-революционером, которым его рисовала советская мифология. Кроме финишной прямой с апреля до октября 1917 года, когда он делает рывок к власти, весь остальной политический путь он по сути бежит как марафонист. В начале ХХ века реальное большинство рабочего движения было за «БУНД» и подконтрольным Зубатову социалистам. В 1905 году решающую роль сыграли либералы, со стороны левых – эсеры и такие авантюристы как Троцкий и Парвус. Начиная со столыпинской реакции и до 1916 года на острие подпольной борьбы находились эсеровские боевики, Февральскую революцию возглавили опять же лево-либеральные силы.

 

Все это время Ленин остается в значительной степени в стороне от реальной политической схватки. При этом он как бы выстраивает собственный политический мир, источником легитимности которого являются не мифические для него, но вполне реальные для оперативной политики «нация», «общество» или «народ», а его собстенный магический «рабочий класс», «пролетариат».

 

Здесь мы должны вспомнить, что далеко не для всех русских марксистов идея и необходимость создания партии рабочего класса была очевидной. На мой взгляд, причина во многом и заключалась в том, что экономисты смотрели на рабочих как на вполне конкретных и живых людей, чьи конкретные интересы и должны защищать социал-демократы. За этой позицией стояли гуманистические и альтруистические соображения, тогда как Ленин, как уже было сказано, плевать хотел на конкретных рабочих, до проблем которых ему, рантье-дауншифтеру, было как до Луны. Рабочие интересовали Ленина только как субъект истории — политический класс, который, как мы отмечали прежде, является носителем новой магической силы «объективной реальности».


Но как из этих забитых, неграмотных людей можно создать политический субъект? Правильно, только посредством политической партии, берущей на себя миссию выражения политической позиции класса, фактически, создания класса как такового. В этом смысле коммунисты были коллегами националистов по модернистскому конструктивизму: из людей, далеких от политики, одни конструировали политическую нацию, другие — политический класс. Мнения, интересы и проблемы самих этих людей конструкторов при этом интересовали мало — они были всего лишь объектом политической мобилизации для тех, кто жаждал создать из них политический субъект.


«Историю творит инициативное меньшинство» — эта фраза принадлежит основателю фашизма Бенитто Муссолини. Фашист Муссолини был поклонником элитиста Вильфреда Парето, что многие знают и помнят. При этом, однако, часто забывают, что он был лидером социалистов Италии в одно и то же время с Лениным. И развели их не какие-то догматические разногласия, а отношение к участию в войне, по которому с Лениным разошлись и такие догматические марксисты как Плеханов и Богданов.

При этом фашист Муссолини не просто уважал Ленина — он восхищался им. По словам академика Нерсесянца, ссылавшегося на источник в Институте Марксизма-Ленинизма при ЦК КПСС, Муссолини однажды даже написал Ленину письмо, где сетовал на то, что не может совершить революцию, сопоставимую с большевистской по причине несопоставимости русского и итальянского человеческих материалов.


Этот момент, на мой взгляд, требует своего осмысления. Ведь именно «фашизм» вошел в историю как наиболее непримиримый противник коммунизма. И это так вопреки либеральным спекуляциям о том, что коммунизм и фашизм де братья-близнецы. Это так применительно к любой версии т.н. «фашизма»: немецкому национал-социализму, испанскому фалангизму и франкизму, румынскому гвардизму, хорватскому усташизму и т.д. Кроме, пожалуй, самого фашизма — его оригинальной итальянской версии.

Почему? Не только потому, что Муссолини был в прошлом социалистом. Почти все разновидности т.н. «фашизма» видели источник своей легитимности и силы или в нации или в религии. А что было таким источником для Муссолини? Римский миф. Причем, миф Рима не эпохи отеческих нравов, не того «нордическо-арийского периода», вокруг которого Эвола, диссидент внутри фашизма, в конце 30-х предпримет попытку создать
миф «спарто-романской расы», расовый миф.

 

Римский же миф Муссолини, бесконечно далекого от любых патриархальных и религиозных ценностей, ни разу ни расиста (вспомним его многочисленных еврейских любовниц) изначально был мифом позднего Рима, империалистическим мифом чистой цивилизации. Не религия вдохновляла на создание фашизма безбожника Муссолини, равно, как и не нация. Имперский Рим — этот духовный растлитель европейских народов, глобалистский проводник цивилизации и нигилизма был источником вдохновения и легитимизации итальянского фашизма. Рим как пример и образ самоценного государства-бога, не нуждающегося для своей легитимизации ни в религии, но терпящего ее, ни в нации, ибо оно создает ее, согласно фашизму, вопреки национал-социализму, где нация создает государство и распоряжается им. Что же воплощает в себе Рим, это всесильное, самодостаточное тоталитарное государство-машина, имеющее никак не традиционалистское происхождение, но зато опирающееся на эстетику футуризма, ставшего одним из источников итальянского фашизма? Голая воля, объективированная воля к ничто — та же самая, что лежала в основе западных цивилизации и нигилизма в целом, и ленинизма как его экстремальной, воинствующей версии в частности.

 

Отвлекаясь от ленинизма, надо сказать, что Муссолини нанес серьезный ущерб национал-социалистической Германии не только своими империалистическими авантюрами в Северной Африке, сорвавшими создание широкого антибританского антиколониального фронта. Куда как более драматично было то, что технократическое, бюрократическое перерождение раннего органического («фелькише») национал-социализма имело одной из своих причин влияние эстетики и политики римского фашизма на германское социал-народничество.

 

Этот длинный экскурс в генезис итальянского фашизма позволяет нам понять его с русским большевизмом общие корни, с учетом того, что большевизм был «круче» и последовательнее — не Ленин восхищался и завидовал Муссолини, а наоборот.

Итак, ленинская идея сплоченного авангарда как выразителя интересов, организатора и руководителя новой, стихийной силы истории была вполне себе «фашистской». Сам же Ленин был не просто «пролетарским фашистом», но настоящим фундаменталистом пролетариата.

 

В то время как одни левые самоотверженно организовывали стачки ради защиты социальных интересов наемных рабочих, а другие вели настоящую террористическую войну на уничтожение с режимом, Ленина интересовало только одно – развитие партии, призванной решать только одну стратегическую задачу – развития у рабочих классового самосознания, стержнем которого является идея установления диктатуры пролетариата. Ни забастовки, ни выборы не интересовали его сами по себе, осуждал он и увлечение терроризмом, конечно, не потому что был пацифистом, а потому, что считал его неразумным, расточительным расходованием человеческого ресурса профессиональных революционеров, жертвующих своими жизнями ради устранения не причины – классовой эксплуатации, но следствия – политического авторитаризма, монархии.

 

Естественно, не может быть никакого сравнения между Божьим пророком, милостью для миров, господином Мухаммадом, мир и лучшие благословения ему, и безбожником и идолом безбожников Ульяновым-Лениным. Однако можно констатировать, что в каком-то смысле последний использовал пророческий алгоритм воспитания своего класса как «общины верующих» (в понимании Эрика Хоффера, изложенном в его книге «The Believer»). А именно создание вокруг себя ближнего круга соратников – распространителей учения (апостолов) и их концентрация не на терроре, не на восстаниях и бунтах, интригах за власть и т.п., но только и только на «дау’ате» — распространении нового учения, только после которого следует разделительная война между верными и неверными.

 

По схожему алгоритму в будущем действовал и Гитлер – не классовый, но национальный фундаменталист. В отличие от Муссолини, весь путь к власти которого, впрочем, как и вся его политика представляла собой сплошной авантюризм, в отличие от диктаторов подобных Франко или Антонеску, пришедших к власти благодаря армии, всю свою политическую деятельность, будь то борьбу за улицу или места в парламенте, он рассматривал исключительно как средство политической мобилизации национального самосознания сплоченным политическим авангардом нации — НСДАП. Эта тактика была выработана им после провала авантюры с Пивным путчем, представлявшим собой попытку взять с наскоку власть в опереточном духе Муссолини, и именно она привела Гитлера не просто к власти, но к такой власти, которая опиралась на тотальную национальную мобилизацию, осуществленную им за десять лет, прошедших с провала путча до прихода к власти.

 

Пролетарский фашист и классовый фундаменталист Ленин триумфально реализовал свою стратегию раньше и Муссолини, и Гитлера. Он сумел создать партийный авангард рабочего движения, он сформулировал для него ортодоксальное учение ленинизма, он направил его на распространение этого учения в среде рабочего класса, он же сформулировал не просто теорию, но и победоносную практическую политику пораженчества и дестабилизации, он сумел взять, защитить и сохранить свою власть, создав первое в мире Рабочее государство – Советскую Россию.

 

Именно это Рабочее государство в скором времени сумеет мобилизовать свои ресурсы в таком тотальном режиме всеохватывающей Работы, о который во Второй мировой войне разобьются все фашистские режимы и государства вместе взятые.

Уже не «мальчик», еще не «муж»

Личная жизнь Ленина, отношения с Крупской и Арманд. Материальный уровень жизни Ленина в эмиграции. Социально-психологический портрет Ленина. Ленин как работник революции. Продукт русской культуры и ее могильщик. Ленин как представитель среднего класса европейской страны. Илья Николаевич Ульянов – отец Ленина, «selfmade man». Мать Мария Александровна – финансовый менеджер семьи. Надлом и череда трагедий семьи Ульяновых. Смерть отца и казнь брата, травля семьи. Психологический портрет молодого Володи. Революционное студенчество – трагедия «русских мальчиков» и русской культуры, молодежь превращается в анти-систему культуры. Ленин не был «русским мальчиком». Ленин как тип аналитика и менеджера. Партия профессиональных революционеров – это «корпорация революционных менеджеров» как альтернатива «тусовке русских мальчиков», причина ставки на еврейских революционеров. Продукт русской культуры Ленин обращает против нее ее достижения. Эффективность Ленина в разрушении и его созидательная бесплодность. Ленин не был «мальчиком», но так и не стал мужчиной. Конец жизни Ленина как олицетворение его драмы. Крах исторического проекта Ленина и его личный крах.

Хотя пересечение идей и путей Муссолини и Ленина не только интересно, но и важно, личностно это были люди совершенно разного типа. Муссолини – левый по своему политическому генезису, был во многом левым и как онтологический типаж. И дело даже не в его безбожии или бунтарстве – взять хотя бы его хаотическую личную жизнь, сексуальную распущенность, своеобразное окружение и привычки.

 

В революционной России таких людей, как Муссолини было полно. Особенно в эмиграции на Западе многие русские революционеры вели богемный образ жизни, по полной программе придерживались принципов «свободной любви» не только в теории, но и на практике, а те, у кого были деньги, сорили ими направо и налево. Хрестоматийным является пример того же Парвуса, в разгар событий 1905 года пачками скупавшего для революционеров дорогостоящие билеты на театральные представления.

Нельзя сказать, что «праведником» был Ленин. И дело даже не в том, что, по мнению врачей, консультировавших его перед смертью (высказанному проф.Струмпелем прямо и проф.Россолино и Кожевниковым косвенно, в виде выписанной ими терапии), одной из причиной его смерти было развитие болезни сифилиса. В отличие от многих своих друзей или того же Муссолини Ленин не был замечен в разгульной сексуальной жизни, однако, как это часто бывает, там, где может пронести бывалых гуляк, там неопытный юноша вляпается так, что какой-нибудь единственный «грех юности» будет аукиваться ему всю жизнь.

 

Общеизвестно, что у Ленина были постоянные, на протяжении многих лет, отношения с двумя женщинами: женой Надеждой Крупской и любовницей Иннесой Арманд. В этом случае только христианская мораль может увидеть что-то предосудительное, но дело в том, что от нее-то Ленин и был свободен. Каждую из этих женщин он по-своему любил и ценил, любил, судя по всему, больше Арманд, смерть которой от холеры в 1920 году он тяжело переживал, ценил же больше Крупскую, которая была незаменимым соратником, что и предопределило выбор в ее пользу, когда вопрос встал «или-или».

 

Важно тут другое – и возможные единичные грешки в студенческие годы, и сюжет Крупская-Арманд вполне вписываются в заурядную биографию западного, да и русского почтенного бюргера. И говорят не о распущенности Ленина, а скорее о его пуризме, особенно, для той среды, в которой он вращался, и для которой были характерны совершенно другие нравы и образ жизни.

 

То же касается и его материального достатка и существования, ставших в постсоветские годы восприниматься как богемные. Меж тем, Ленин жил достаточно скромно и, разве что, травмированное советской действительностью мировосприятие может оценивать его жизнь как «роскошь». Да, он жил и путешествовал по всей Европе, он мог снимать себе апартаменты, отдыхать и лечиться, ходить в кино и кафе, но не более того. Все это, меж тем, опять же было уровнем достатка заурядного бюргера, обладающего семейной рентой и кое-какими личными (в данном случае партийными) доходами. При этом он отнюдь не сорил деньгами направо-налево, не купался в роскоши и не устраивал кутежей, что частенько встречалось среди состоятельных революционеров.

 

Сегодня, свыше, чем с вековой дистанции достаточно интересно непредвзято составить социально-психологический портрет Ульянова.

 

Он был достаточно моден, но он не был франт. Он любил радости жизни, но знал в этом меру. Любил музыку, но не был меломаном. Не был и киноманом, предпочитая разгружать себя от активной интеллектуальной деятельности физическими упражнениями. Любил поесть, но был вынужден ограничивать себя в еде по состоянию здоровья, сидеть всю жизнь на достаточно строгой диете. Имел отношения с женщинами, имел половую жизнь, в том числе, возможно, и добрачную, но при этом достаточно упорядоченную, не выходящую за рамки социальной нормы.

 

При этом, бесспорно, вся его жизнь была посвящена одной сверх-цели, включая все: его распорядок жизни, его местонахождение, выбор друзей, врагов и даже, как было сказано, спутницы жизни.

 

Несмотря на то, что, с социальной точки зрения, он был дауншифтером, а если сказать ангажированнее и грубее, то и вовсе иждивенцем, Ленин был колоссально работоспособен и видел в этой работе смысл своей жизни. Здесь мы возвращаемся к тому, что типаж работы и работника, которому соответствовал Ленин, куда ближе к юнгеровскому, чем к профанизированному левомарксистскому. Ленин был рабочим до такой степени, что когда его парализовало и когда он доживал последние годы своей жизни в Горках, он не раз просил у своих близких и соратников принести ему яд и позволить уйти из жизни, именно потому, что больше не мог быть «работником», как он себя называл.

 

Конечно и бесспорно, он был работником, причем работником титаническим. Но его работой не была его профессия, не была социально полезная и оплачиваемая деятельность. Его работой была революция, создание того рабочего общества, в котором тип человека вроде Ленина просто не мог бы появиться.

 

Да, Ленин был продуктом не советской цивилизации, которую он создал, а русской культуры, которую он похоронил.

 

Он получил классическое, имперское русско-европейское образование сперва в гимназии, а потом в университете, блестяще знал отечественную и мировую, включая античную, историю, семь иностранных языков (из них три на достаточно хорошем уровне), превосходно понимал как русскую, так и мировую культуру.

 

В последующем он не был обязан работать по восемь или двенадцать часов в сутки на заводе или в офисе и потом приходить домой, не имея сил ни на какое интеллектуальное развитие, уже не говоря о деятельности. Напротив, он мог позволить себе, даже закончив юридический факультет Университета, не работать по профессии, чтобы обеспечить овдовевшую мать, а самому жить на средства, получаемые ей от сдачи в аренду солидной семейной недвижимости.

 

Он не просто жил в Европе около двадцати лет, но и ориентировался в ней, как рыба в воде – знал ее так, как сегодня не будет знать ни один топ-менеджер с солидным окладом, выезжающий попутешествовать в нее несколько раз в год.

 

При этом во всех этих отношениях он был абсолютно не уникален, а вполне типичен как представитель политизированной части российского среднего и околосреднего класса. Среднего класса полноправной европейской страны, жизненный уровень которой остается недосягаемым не только для советских, но и для постсоветских российских людей. 

 

Сын своей страны и культуры, естественно, он был и сыном своей семьи. Именно она дала ему генетические, человеческие и социальные предпосылки, необходимые для того, чтобы он стал тем, кем он стал.

 

Отец Ленина, Илья Николаевич Ульянов, был одним из тех служивых людей, на которых стояла Россия. «Self-made man», говорят о таких американцы. В российском же случае можно сказать, что это человек, сделанный Российским государством, и один из тех, кто его делал.

 

Именно поднятие со дна на поверхность жизни страны таких людей, как Ульянов-старший, ознаменовало собой дворянскую революцию Петра, закрепленную принятием Табеля о рангах в 1722 году.

 

Инспектор народных училищ Симбирской губернии, как и его сын, он был колоссально работоспособным, самоотверженным человеком, но использовал эти качества в «мирных целях». Илья Николаевич без устали трудился для того, чтобы состоялась реформа народного образования: его служба состояла из бесконечных командировок в отдаленные уезды губернии, на сотни верст, которые он, чаще всего, совершал на повозках, в том числе, в суровые зимы, чтобы проверить, как движется внедрение образования на новых местах, какие существуют проблемы, потребности и недостатки.

 

И если мы говорили о том, что в середине-конце XIX века русскую культуру и типаж ее носителя настигает надлом, то Ульянов-старший – это как раз тот человек, которого он не коснулся. Да, в его семье прослеживается влияние либерально-просветительских идей, впрочем, в столь безобидной форме, что их вполне было немудрено воспринимать как проявление ответственного патриотизма. Что важно в этом случае, так это полное отсутствие у Ильи Николаевича нигилистических настроений, будь то либеральных или левых – он был патриотом и гражданином, который положил всю свою жизнь на то, чтобы не словами, но делами изменить жизнь в ней к лучшему.

 

И надо сказать, что Империя по достоинству оценивала службу своего подданного. Илья Николаевич на свое жалование не только мог достойно содержать свою неработающую жену и шестерых детей, которые жили в просторном доме на Московской улице, и удовлетворять все жизненные потребности семьи, соответствующие социальным запросам среднего класса. Фактически, именно заработанный им капитал, при этом, что крайне важно, заработанный честно, как при жизни в виде жалования и накоплений, так и в виде посмертной пенсии, позволит его супруге и затем вдове Марии Александровне обеспечивать безбедное существование своих детей и поддерживать их материально до самой ее смерти в 1916 году.

 

Мария Александровна была не просто домохозяйкой, но умной и образованной домохозяйкой и хорошим финансовым менеджером. Выражаясь современным языком, она удачно как входила в инвестиционные проекты (вкладываясь в недвижимость), так и выходила из них, в итоге оставаясь в выигрыше.

 

Как типаж она была под стать своему мужу. Будучи лютеранкой по воспитанию и самоидентификации и, следовательно, западницей, она не была ни диссиденткой, ни революционеркой, но верной женой своего мужа и его помощницей, самоотверженной матерью шестерых детей. Мария Александровна во всем следовала за своей семьей, а это значит, что когда был жив муж, она была матерью почтенного верноподданного семейства, когда же главой семьи фактически стал сын Володя, вокруг которого сплотились его сестры, она стала такой же преданной помощницей семейства революционного.

 

Что же поломало семью добропорядочных граждан Русского государства Ульяновых и превратило ее в его смертельных противников?

 

Прежде всего, это смерть отца семейства и его авторитета Ильи Николаевича, фактически надорвавшегося на службе (вот, как работали чиновники!) в пятьдесят пять лет. При  жизни отца его дети вряд ли бы позволили себе то, что стало возможным для них один на один с выбитой из колеи матерью. Ну, а после этого уже, конечно, трагедия со старшим сыном Сашей, принявшим участие в трагикомичном по нелепости покушении на императора, пойманном, приговоренном к смертной казни, отказавшемся просить прошение о помиловании и повешенном.

 

Надо сказать, что семья Ульяновых была достаточно несчастной. Рано умер отец и кормилец семьи, Александра казнили, Ольга умерла в Петербурге, а Володя большую часть взрослой жизни провел вдали от матери (хотя она и навещала его регулярно в эмиграции). Тем не менее, эти личные драмы были в порядке вещей в любой большой дворянской семьи, для которых они служили испытаниями, которые должно преодолевать.

 

Но в случае с Ульяновыми фактом духовного и социального надлома стала история с Александром. И дело было даже не в том, что Александр III отказался помиловать его, на самом деле, он-то, упрошенный Марией Александровной, и был готов это сделать, а отказался от помилования сам Саша Ульянов. Мария Александровна это прекрасно понимала, и добропорядочная поданная Императора в отличие от своего юношески максималистского сына Володи не могла винить в его смерти жесткого, но не жестокого Царя.

 

Критическим моментом во всей этой истории для нее, скорее всего, стал тот остракизм, которому подверглась вся их семья в шокированном этими известиями добропорядочно-верноподданническом Симбирске. Ульяновы стали жертвами тотального бойкота всего местного общества, извергшего их из себя, и для Марии Александровны, привыкшей к положению уважаемой в обществе матери почтенного семейства, потерявшей сперва мужа, а потом старшего сына, в каком-то смысле это стало последним ударом. Последним для картины сложившегося социального благополучия, той старой, благочинной жизни, которая навсегда осталась в прошлом.

 

Нет, и после этого она не стала революционеркой – она была и оставалась матерью, заботящейся о благополучии своих детей – оставшихся детей… И, как почти любая мать на ее месте, конечно, пыталась оградить от опасных дел хотя бы Володю – главную надежду их семьи, чем был вызван переезд сперва в манящую своими возможностями Казань, а затем – от греха подальше – в глухую Алалаевку.

 

А что же Володя? Роберт Сервис склонен скептически относиться к коммунистической мифологии, согласно которой, маленький Володя с детства рос революционером и борцом за счастье человечества. Достоверные биографические сведения фиксируют скорее сложный характер ребенка с деструктивными наклонностями с ярко выраженной волевой доминантой. Как и любой питомец семьи прогрессивного круга Володя не избежал в своем детстве и отрочестве влияния гуманистических и утопических идей. Биографы, в частности, фиксируют сильное воздействие, которое оказала на детское мировосприятие знаменитая «Хижина дяди Тома», однако, можно ли на этом основании делать сколь либо серьезные выводы?

 

Сервис, в частности, считает абсолютно неправдоподобной знаменитую фразу, приписываемую семнадцатилетнему Володе после казни брата Александра: «Мы пойдем другим путем!», изображающую его в виде прирожденного методолога революции. Бесспорно, казнь любимого брата после потери глубоко уважаемого им отца произвела на замкнутого в себе, во многом закомплексованного подростка сильнейшее психологическое воздействие, во многом предопределила его личностную специфику, в частности, беспощадность не только к царской семье, но и ко всем господствующим классам, ко всем сильным мира сего, которые ассоциировались у него не только с палачами брата, но и с гонителями его семьи.

 

Однако наиболее вероятно все же, что революционером Володя становится, будучи студентом Казанского Университета, чего так боялась его мать, уже потерявшая первого сына, которого не смогла уберечь после смерти мужа. Почему же все эти мальчишки, оказавшись предоставленными сами себе, становятся нигилистами, террористами и революционерами?

 

Вопрос этот достаточно интересен и снова возвращает нас к феномену «русских мальчиков», открытому Достоевским, и по сей день не дающему покоя многим исследователям. Мы говорили об этом в предыдущей главе, посвященной русскому XIX веку: «русские разночинцы», которые во многом и являются синонимом «русских мальчиков» (последние, правда, есть их подвид) – это продукт разрушения цельных русских культурных типов, то есть, таких, которые планомерно культивировались в рамках определенных культурообразующих структур – сословий.

 

Но почему же именно «мальчики», юноши? Ну, это как раз понятнее всего, юношество – это та пора и то состояние духа, в которые человеку присущи наиболее благородные побуждения, самоотверженность, идеализм и героизм. В этом смысле юношество является надеждой и цветом любой здоровой культуры и, только если оно не может найти себе применения в ее рамках, если культура не дает ему возможности реализоваться и возмужать внутри нее, только тогда оно становится рассадником нигилизма, анти-культуры.

 

Именно в этом и ни в чем другом заключается пресловутый феномен «русских мальчиков» — в том, что русская культура не сумела и до сих пор не может решить проблему превращения «русского мальчика» в полноценного русского мужчину, русского отца семейства, без которого невозможна полноценная нация.

 

Меж тем, после петровской дворянской революции такие мальчики, юноши, поднятые из разных слоев народа в служивое сословие, стали движущей силой становления и экспансии новой культуры, нашли в этом свое великое призвание. Впрочем, важно не только это. Скажем, во многом именно советская система сумела сделать то, что оказалось не под силу капиталистической России середины-конца XIX века – вовлечь русское юношество в большое делание, грандиозный исторический проект.

 

Однако при этом советская система, не будучи культурой, не решала, не могла и не хотела решить задачи превращения «русских мальчиков», брошенных на освоение целины, строительство БАМа и выполнение «интернационального долга» в полноценных русских мужчин, которые были просто лишним, ненужным или вовсе вредным звеном в ее социальной конструкции. Это делалось в культурах, подобной германо-русской или, скажем, османской, где эти мальчики, торговавшие пирожками, или маленькие янычары, вовлекаясь в большое дело, автоматически становились частью аристократической корпорации, внутри которой ковался именно элитарный, благородный тип личности – воплощения и носителя культуры par excellence.

 

В середине XIX века русская культура напоролась на риф капитализма, который прошил ее, как айсберг «Титаник». Молодежь, юношество, надежда нации выпали из процесса культурного формирования и превратились в анти-систему для культуры.

 

Русские студенты и гимназисты, не видевшие для себя достойного места в национальной жизни и достойного смысла в ней, пополняли ряды интеллигенции – анти-системы, руководствующейся в своем отношении к действительности оторванными от реальности идеями, категориями и ценностями. Именно они и двигали «русскими мальчиками», желавшими, во что бы то ни стало изменить и перевернуть мир, которого они при этом не знали и не понимали.    

 

Однако дело в том, что Ленин как раз не был стандартным «русским мальчиком», и именно в этом во многом и заключается причина его успеха. По рождению и воспитанию он впитал в себя качества не оторванной от жизни обездоленной разночинной интеллигенции, но фактического дворянства – людей на службе обществу и государству, которая при этом ценится и вознаграждается. Он рос в семье трудяг и рос трудягой сам – усердно учился и более чем усердно занимался всю жизнь тем делом, которому посвятил себя.

 

Сейчас, желая дискредитировать Ленина, говорят, что он был плохой юрист, не состоялся в своей профессии, был, как сейчас принято выражаться, «лузером». Это очень интересный вопрос, и от того, как мы на него посмотрим, будет во многом зависеть понимание не только Ленина, но и процессов, происходивших тогда в России.

 

Что давало Русское государство Ленину и таким, как он гимназистам и выпускникам университетов? Давало отличное, превосходное образование, равного которому в России сегодня нет, и, боюсь, что уже не будет, а если будет, то очень не скоро. В свою очередь это образование открывало для них неплохие профессиональные перспективы, возможность упорным трудом сделать себе адвокатскую карьеру, имя, а затем и состояние.

 

Многие пользовались этим, чему русская культура обязана именами таких звезд юриспруденции как адвокаты Плевако и Кони или теоретики права как Шершеневич и Петражицкий. А ведь кроме юристов была целая плеяда знаменитых русских медиков, инженеров, физиков и химиков, художников, композиторов, певцов, писателей и поэтов, актрис, драматургов и т.д., и т.п.  

 

Однако были и другие молодые люди, которым было скучно быть просто нотариусами, адвокатами, и врачами, инженерами и даже деятелями искусства, те, кто хотели перевернуть мир, которые жаждали большого дела. И Ленин был одним из них. Именно поэтому, на мой взгляд, блестяще учась в КГУ, из которого он был отчислен в связи со своей политической деятельностью, он не смог, точнее не захотел стать успешным адвокатом. Присылаемых с фамильной ренты денег вполне хватало на жизнь, а дискуссии по вопросам народничества и марксизма завораживали его куда больше, чем нудные рассуждения по вопросам процессуального права.

 

При этом он не был «русским мальчиком» — его не метало из стороны в сторону, он не совершал необдуманных поступков, ему была присуща высокая организованность, дисциплинированность и крайняя целеустремленность. Благодаря всем этим качествам он стал не просто стратегом и проектировщиком русской революции, но и во многом ее менеджером, в чем ему помогали, как его родная семья (мать, сестра Маша и брат Дима), так и супруга Надежда.

 

Собственно, и вся его концепция «партии профессиональных революционеров» была, если переводить ее на современный язык, ничем иным как концепцией «корпорации революционных менеджеров», которую он противопоставлял феномену «русских мальчиков» различных национальностей. На самом деле, именно этим во многом и объясняется его практическая и сознательная ставка на революционеров еврейского происхождения, о которой мы планируем поговорить отдельно. Выходцы из цельной буржуазной среды, с практической хваткой и смекалкой, еврейские юноши были куда более ценным практическим материалом для революции, чем витающие в облаках “русские мальчики”, которые встречались ему в революционном движении.

 

Сам Ленин, однако, не был ни тем, ни другим. Он был продуктом русской дворянской (де-факто) среды, для которой полиэтничное происхождение было совершенно обычным делом, что не мешало ей быть русским культурным классом. Однако эта среда отвергла его и его семью после инцидента с Александром, и тогда он обратил врожденные и приобретенные навыки, полученные от нее, для борьбы с ней и разрушения всего ее уклада.

 

Как известно, Ленин выиграл эту борьбу. Но можно ли сказать, что он просто выиграл?

 

Идеолог и организатор революции, создатель и руководитель первого в истории Рабочего государства – это только одна сторона действительности. Другая заключается в том, что сколь продуктивным он был в части разрушения, столь же бесплодным он оказался в созидательном отношении. И дело не только в физическом бесплодии, вполне возможно, бывшим последствием разрушавшего его здоровье сифилиса, хотя, известно, что Ленин и Крупская страдали из-за отсутствия детей (впрочем, причиной могло быть и ее бесплодие). Ленин не только не создал своей семьи, не воспитал собственных детей — не воспитал он и собственных учеников, продолжателей своего дела.

 

Он и не знал, что такое воспитание, будучи в чистом виде работником, голым технократом. Человеческая, а не рабочая дружба, верность и ответственность были чужды ему, не бывшему «русским мальчиком», но так и не ставшему русским мужчиной. Он знал только соработников и соратников по идее, таких же винтиков в системе, как и он сам, никого из которых он не любил и никому из которых не доверял.

 

Последние годы его жизни, лидера победившей революции, блокированного в Горках начавшими бороться за власть соратниками, не позволяющими ему уйти из жизни, являются лучшим олицетворением его человеческой драмы. Его знаменитое письмо XIII Съезду Партии, поистине, трагично – Вождь революции фактически расписывается в том, что не воспитал ни одного достойного преемника своего дела и не доверяет всем соратникам, могущим возглавить после его смерти Партию.

 

Его дело и его партия просуществуют немногим более восьмидесяти лет и обойдутся стране, которой он с лихвой отомстил за смерть брата и унижения семьи? в десятки миллионов жизней. Еще десятки миллионов русских молодых людей, таких же талантливых, как он, он лишит тех возможностей и перспектив, которыми пользовались он и его семья.

 

Так и не ставший отцом своей семьи, не станет он и отцом нации. Рабочее государство, основателем и директором которого он был, окажется замком на песке, колоссом на глиняных ногах, которые, не имея надежного человеческого фундамента под собой, рухнут всего через три поколения после их создания.

Русский и нерусский Ленин

Ленин не был евреем. Этническая генеалогия Ленина. Ленин – расовый и культурный сплав западничества и евразийства. Текла ли в жилах Ленина русская кровь? Имперско-полиэтническое происхождение и воспитание Ленина. Человек имперской русской культуры с отсутствием этнорусского сознания. Страны, в которых коммунизм имел национально-ориентированный характер. Причины антинациональности русского коммунизма. Русские национал-революционеры и внеэтнический имперско-русский Ленин. Определение русского как имперского неизбежно вело к его поражению в правах. Русская нация как враг ленинского проекта. Аристократическо-фашистское презрение Ленина к русским разночинцам и интеллигенции, его ставка на цельные еврейские кадры. Ставка на нерусских профессионалов как закономерный шаг русского имперца-технократа. Ленин – европейский шовинист и западнический цивилизатор. Классификация идеологами немецкого национал-социализма большевизма как глубинного русского феномена с еврейским фасадом, его (не)правомерность. Культурные и этнические последствия большевизма для русских.


Но может быть, Ленин потому и не стал отцом нации, что к ней просто не принадлежал?

 

И вообще, может быть, не стоит усложнять, там, где просто, а следует воспринимать его как обычного еврея Бланка, возглавившего еврейскую же революцию?

 

Ленин, однако, не был евреем. Ни по каким законам. Ни по еврейским, которые определяют евреем только человека, рожденного матерью-еврейкой, или прошедшего гиюр. Ни по церковно-православным, так как он был крещен в Церкви и рожден в законном браке родителей-христиан, то есть не был не только евреем, но и выкрестом.

 

Не сочли бы Ленина евреем даже в нацистской Германии, если бы рассматривали его национальность по расовым Нюрнбергским законам. Таковые определяли как еврея только человека, имеющего трех еврейских предков среди дедушек и бабушек, а двух – как «мишлинге», полукровку, могущего считаться условным немцем (тот, у кого еврейской крови была лишь ¼, уже считался полноценным немцем лишь с незначительными изъянами в правах, чего, впрочем, на практике тоже часто не делалось).   У Ленина же евреем был только один прадед – дед его матери по отцовской линии Мордька Бланк, принявший крещение в 1824 году и писавший в МВД доносы на своих бывших единоверцев с призывами еще больше ограничить их в правах.

 

Таким образом, никаким иудаизмом в его семье уже поколения три как не пахло, а еврейской крови в нем была лишь одна восьмая часть, и надо наделять ее совсем уж магическими свойствами, чтобы приписывать Ленину еврейство.

 

Конечно, всякая кровь, которая течет в жилах человека, так или иначе, сказывается на его поведении, его судьбе. Однако помимо еврейской крови в жилах Ленина текли: достоверно – немецкая и шведская и под вопросом – чувашская, русская, а также одна из тюрко-монгольских: татарская, киргизская или калмыцкая. В этом смысле личность Ленина, его семейная история, пространство и обстоятельства его формирования представляют собой интереснейший случай, о котором можно было бы написать целую сагу, сквозь которую будет видна судьба и история целой страны.

 

В высшей степени интересно то, что в происхождении Ленина присутствуют два полюса, которые обычно противопоставляют между собой: западнический и евразийский. В расово-культурном смысле это целых три компонента: германский, автохтонно-евразийский и еврейский.

 

Его мать олицетворяла собой западный полюс, если условно отнести к нему и еврейство. Однако надо иметь в виду, что если ее дед Мордька Бланк, от которого она унаследовала свою фамилию, стремился стереть все следы еврейства из своей семейной истории, то его жена и ее бабушка – Анна Гроссхопф, очень жестко сохраняла свою германскую идентичность, чему не сопротивлялся ее муж. Будучи полунемкой-полушведкой по происхождению и лютеранкой по крещению, выйдя за православного, она тоже была обязана, по российским законам, принять крещение в Православной церкви. Тем не менее, для нее это была чистая формальность, поэтому она не только осталась лютеранкой сама, но и воспитала лютеранами своих детей и передала эту идентичность внукам, так, что не только мать Ленина ощущала себя лютеранкой, но еще и дочь православного Ильи Ульянова Ольга была похоронена в Петербурге на Лютеранском кладбище! Таким образом, в отличие от еврейского прадедушки одна-единственная немецко-шведская прабабушка Ленина сумела заложить в их семье столь сильную германо-протестантскую культурную идентичность, что она сказывалась и на самом Ленине, сыне своей лютеранской матери.


Что касается отца Ленина, то он воплощал в себе восточный, евразийский полюс и происходил из самого его российского центра – этнически перемежеванного Поволжья. Именно поэтому сказать что-либо достоверно о его этническом происхождении сложно, хотя и его внешность, и изучение происхождения фамилии (Ульянин, а не Ульянов), и семейные предания не оставляют сомнений в наличии среди его предков представителей нерусских коренных народов Поволжья. Наиболее вероятно, что по отцовской линии предки Ульянина были из чувашей, происхождение же его матери менее очевидно – семейные предания фиксируют в ее родословной татарский элемент, но, учитывая то, что в «татары» в те времена записывали кого попало, многие исследователи указывают на возможность калмыцкого или даже киргизского происхождения в той или иной пропорции.

 

Неясно в этой семейной истории только одно – текла ли вообще в Ленине, а это значит, что в его отце (потому что в матери ее не было точно), хоть какая-то русская кровь, хотя бы, как говорят казаки, «на ведро поганая капля»?  Сегодня многие ангажированные исследователи, особенно из националистов-антикоммунистов, априорно отрицают возможность этого, хотя запутанность происхождения Ульяниных и отсутствие в те времена документальной фиксации национальной принадлежности, которую заменяла вероисповедная (а она совпадала и у русских, и у чувашей, и у кряшен), не дают возможности ответить на этот вопрос однозначно.

 

С уверенностью можно сказать только следующее: в Ленине могла течь и русская кровь, но и его происхождение, и воспитание были имперско-полиэтническими, вбирая в себя почти все возможные основные компоненты, которые собрались в одной культуре под сенью Российской Империи. 

 

Учитывая это, надо попытаться понять, что же с ним произошло. Напомним, что культура в нашем понимании есть тип и форма, которые культивируются, и в этом смысле для русской культуры нет ничего удивительного в том, что представитель ее культурного типа и высшего культурного круга мог быть человеком самых разных кровей, с минимальным присутствием или даже полным отсутствием (как у В.Даля) русской. Таким был и Ленин – типичный представитель русской культуры, ее высшего культурного слоя и типажа, причем, достаточно, как мы ранее выяснили, цельного.

 

Продолжись дальше эволюционное развитие русской культуры, войди она в процесс национализации (об этом в следующих главах цикла), и Ленин мог бы стать таким же русским культурным служивым человеком, которыми были тысячи русских дворян самого разного происхождения. Собственно, как мы об этом писали, именно таким был и его отец.

 

Однако Ленин как продукт русской культуры сложного этнического происхождения со слабым присутствием или вообще без присутствия этнорусского компонента оказывается основным действующим лицом в условиях разрушения этой культуры внутри своеобразного многонационального государства. И именно в этом надо искать причины и его установок, и специфики русского большевизма в области национальной политики.

 

Будь Россия мононациональным государством, подобным Франции, и коммунистическая революция могла бы иметь такой же национально нейтральный или даже сплачивающий характер, как и восстание Парижской коммуны в 1871 году, которое было образцом для подражания многих коммунистов, включая и Ленина. Равным образом и во многих других странах коммунистическое движение носило достаточно пронациональный характер, о чем речь также пойдет в следующих главах.

 

Почему это произошло? Если внимательно анализировать работы того же Маркса или даже его оппонента Бакунина по проблематике Парижской коммуны, мы увидим, что легитимизация коммунистического проекта в подобных странах во многом основывалась на том, что после того, как буржуазия предала национальные интересы, их выразителем стал именно революционный рабочий класс. На этом же была построена и политика завоевания коммунистами лидерства в национально-освободительных движениях стран третьего мира.

 

А что же в России? В России, как уже говорилось, «нация» — на практике, а не в теории — была проектом не третьего сословия, не русского бюргерства, но монархии и дворянства, опирающихся на «черносотенные» круги русского общества. Таким образом, реальный русский национализм в России был не революционным, а глубоко реакционным, тогда как революционные русские силы испытывали солидарность с угнетенными царизмом народами окраин и инородцами.

 

Надо сказать, что даже при этом существовали и русские национал-революционеры, например, Бакунин, у которого признание и поддержка борьбы покоренных имперской Россией народов сочеталась с революционной защитой интересов великорусского не государства, но племени, как одной из равноправных наций. На самом деле, теоретически, ничего не мешало и Ленину выдерживать такую линию ровного интернационализма – при поддержке права нерусских наций на самоопределение, признать его и за русской нацией, более того, объявить ее нацией, угнетенной чужеродной династией, как это делали многие русские революционеры и вольнодумцы.

 

Однако Ленин выбрал совершенно иную позицию, провозгласив необходимость искупления русской нацией греха великодержавного угнетения перед нерусскими народами, «позитивной дискриминации», как принято говорить. Почему? Нерусское происхождение Ленина, отсутствие у него органической связи с русским этносом в отличие от того же Бакунина или Савинкова, лежит на поверхности. Но, все же, при других обстоятельствах этот фактор мог сработать и совершенно иначе – вспомним огромное количество русских националистов с откровенно немецкими фамилиями, с не более этнически русским, чем у Ленина происхождением.

 

Проблема, на мой взгляд, была именно в том, что Ленин-то как раз был имперским русским человеком, сознательно вставшим на антиимперские позиции. А раз русское для него было равно имперскому, то его антиимперская позиция закономерно должна была приобрести антирусский, дискриминационный для русских характер.

 

Будучи представителем «русского угнетательского класса» сам, он и рассматривал русскую нацию именно как нацию помещиков и жандармов, ведь нация, напомним это, для марксиста не есть совокупность населения, а конструктивистский проект. «Русская нация» и была проектом господствующего русского культурного класса, из которого вышел Ленин, и против которого он обратил всю свою энергию, стало быть, и русская нация, то есть, русские как нация, стала его врагом.

 

Поведение Ленина, его отношение к русскому народу на самом деле были предопределены цивилизационной трансформацией имперского культурного кода, носителем которого он был до мозга костей. Ведь почему Ленин делает ставку на тех же революционеров-евреев? Этот вопрос мы поднимали много раз, и теперь пришла пора дать на него ответ.

 

Дело в том, что русские интеллигенты-разночинцы, все эти «русские мальчики», которые шли в революцию, для русского дворянина (по факту) Ленина, представителя цельного культурного типа, были не более чем мусором, который не мог вызывать у него, целеустремленного, волевого трудяги ничего кроме презрения.

 

С каких позиций смотрел на русских революционеров-интеллигентов Ульянов-Ленин? Он смотрел на них именно что свысока – с культурных (ибо можно отринуть от себя культуру идейно, но ее не удалишь из своего подсознания!) позиций представителя высшего, господствующего, сформировавшегося и цельного русского типа. Да-да, фактически Ленин должен был смотреть на всю эту шушеру ровно так, как смотрел на разночинцев русский аристократ Константин Леонтьев, как на случайных, ни к чему практически не пригодных людей.

 

Именно ему, Ленину, этому русскому крипто-фашисту принадлежат уничижительнейшие высказывания по отношению к интеллигенции своего народа, которые просто невозможно представить себе из уст ровного левого интеллигента вроде Грамши.

 

Но почему же Ленин переносил эти качества на всех русских? Да, потому, что никакие другие русские (за единичными исключениями вроде него) просто не шли в революцию, потому что, цельные, дееспособные типы русского человека консолидировались в рамках монархическо-аристократической культуры, которую он выбрал своим врагом. Русские чиновники, русские офицеры, русские ученые, русские купцы, русские зажиточные крестьяне – все эти люди, а их были миллионы, были людьми такого же типа, как Ленин, но все они находились по другую сторону баррикад от него.

 

А по одну сторону с ним были или отбросы его культуры, которых он справедливо ни во что не ставил, или выходцы из целеустремленной местечковой, мелкобуржуазной еврейской среды. Именно эти люди становятся для него чем-то вроде немцев для русского Петра I, с помощью которых в раздражающей своей косностью России нужно было насадить свой проект.

 

Русофобия Ленина поэтому есть не следствие его происхождения и даже не коммунизма, как идеологии, но специфического сочетания «здесь и сейчас» его русского имперского культурного типа и обстоятельств формирования большевистского проекта. В этом смысле мы можем констатировать, что, с одной стороны, Ленин смотрел на этнических русских как классический русский имперский самодержец, для которого они были всего лишь строительным материалом, из которого можно лепить что угодно с помощью служивых немцев (евреев). С другой стороны, в силу выбранной им идейной позиции, презирал их именно за это – за то, что они были строительным материалом для «нации помещиков и угнетателей», который, смотря на них свысока и не чувствуя с ними органической связи, он просто не мог помыслить как народ, равноправный другим угнетаемым народам.

 

Сегодня можно найти немало новоиспеченных русских расистов-националистов, которые пытаются представить Ленина, как азиата, сбившего Россию с «естественного» для нее европейского пути развития. Говорят это, как правило, люди, в Европу дальше туристических поездок не ездившие, про человека, который сформировался в европейской культуре, был воспитан матерью-лютеранкой и провел в Европе почти двадцать лет своей жизни, зная ее, от и до.

 

На самом же деле, Ленин был европейцем не просто по своему формированию и происхождению, он был ярко выраженным европейским культурным расистом, ненавидевшим «азиатчину» и презирающим Россию именно как ее воплощение. Можно предположить, что для него евреи были как раз опорой альтернативного западнического проекта, как немцы в России были опорой основного.

 

Проблема в том, что этот проект уже был не культурным, как германо-русский, но чисто цивилизационным – проектом западной цивилизации, формирующейся, во многом опираясь именно на еврейский элемент. Позже, во время подъема в Германии национал-социализма, представлявшего собой шоковую реакцию германской культуры на этот угрожавший ее основам проект, такие мыслители как Розенберг, Геббельс, Шпенглер и Карл Шмитт укажут на то, что большевизм был глубоко русским, несмотря на свой еврейский фасад, явлением, которому белая ариохристианская Европа должна дать отпор.

 

С этим можно согласиться именно постольку, поскольку русское можно воспринимать как синоним нигилизма. Большевизм, особенно в его ленинском изводе, нес собой не только уничтожение русской культуры (культуры, напомним, сформировавшейся при активном участии германского элемента), но и изведение русского этноса еврейской по происхождению цивилизаторской элитой. Русским здесь было только то, что это явление сформировалось на основе краха русской культуры, тогда как западные культуры, особенно континентального германского ядра, смогли мобилизоваться, чтобы дать этой заразе решительный бой.

 

Проблема поведения в этой ситуации русского народа, активного или пассивного приятия им этого явления, в связи с этим представляют собой серьезный вопрос, который потребует от нас предметного рассмотрения в дальнейшем…

Русский большевизм

Первая мировая война как провокация против стран второго эшелона западного капитализма. Предательство либералов и близорукость консерваторов как причина участия России в войне против Германии и Австрии на стороне Антанты. Антинациональный характер Февральской революции. Реальное отношение Антанты к русским «союзникам». Обреченность России на поражение в первой мировой войне. Антифевралистская революция Ленина как условно национально-освободительная. Советско-русский альтер-модернистский сверхнационализм. «В комиссарах дух самодержавья». Исторические предпосылки советского сверхнационализма в сравнении с французским якобинским национализмом. Ленин как русский социалистический патриот. Ленинское учение об империализме как преодоление цивилизационного европоцентризма. Ленинский империализм с позиций мир-системной теории Валлерстайна, империализм и глобализм. Учение об империализме как вдохновитель левого национализма. Цивилизационный конфликт русского большевизма и западной социал-демократии, новое «похищение Европы».


Ненациональность, если не сказать, антинациональность Ленина применительно к русским выглядит особенно ярко на фоне того, что большевизм своим смысловым ядром раскрывает себя как специфически русский, в определенном смысле даже национально-революционный проект.

 

Это видно как из практических шагов большевизма, так и из его идейного генезиса и отпочкования от западного марксизма, позже эволюционировавшего в евросоциализм.

 

 

Прежде всего, бесспорно, что Первая мировая война была провокацией против всех стран, представлявших собой второй эшелон западного капитализма, то есть, Германии, Австро-Венгрии и России. И суть в данном случае не в технологии реализации этой провокации, которая уводит нас в сторону конспирологических домыслов, а в том, что, с точки зрения объективного анализа, интересы этих трех держав, которые приняли на себя основную тяжесть войны, находились по одну сторону баррикад.

 

В классификации марксизма все они были реакционно-монархическими, то есть странами, не прошедшими стадию буржуазно-демократической революции, следовательно, отстающими в своем капиталистическом развитии. Поэтому, если предположить, что эти страны были заинтересованы в военном переделе мировых рынков (что вполне логично в оптике развития капитализма), то главным противником в такой схватке для них должны были стать не коллеги по цеху, а узурпаторы мировых рынков, они же по совместительству буржуазно-демократические колониальные империи – Англия и Франция.

 

Собственно, для Германии, которая толкалась в войну национал-либеральными провокаторами, но все еще управлялась консервативным юнкерством, это и было так – она воевала против страны, которая объективно была ее системным противником – либерально-капиталистической Англии. Каким же лядом на стороне Англии и Франции оказалась монархическая и такая же неразвито-капиталистическая, как Германия, Россия? Кроме предательства либеральных и самоубийственной близорукости консервативных русских сил объяснение этому подыскать сложно.

 

Могла ли Россия переиграть в этой игре масонское ядро Антанты (а масонство, напомним, это не конспирологическая страшилка, а форма организации элит и обществ либерально-плутократических стран) и, достигнув военной победы над Германским блоком, поставить Англию с Францией перед фактом своего состоявшегося мирового лидерства, ибо именно его и означала такая победа? Очевидно, что поверить в это может только наивный человек – что в первой, что во Второй мировых войнах все было устроено именно так, чтобы две наиболее мощные сухопутные военные державы: Россия и Германия, взаимно вымотали и разрушили друг друга в тотальной войне, после чего их можно было бы взять под внешнее управление и «демократизировать», конечно, в первую очередь Англии, ибо находящаяся на континенте Франция тоже могла быть поглощена этой воронкой, как и произошло в середине века.

 

Итак, уже в начале 1917 года Россия выходит из Большой Игры как ее субъект (если ее вообще можно было считать таковым до этого) и превращается в чистом виде в ее объект. Почему? Потому, что революция, устроенная в России проантантовскими силами, поставила ее перед лицом хаоса, выход из которого был возможен одним из двух способов. Либо это должен был быть сепаратный выход из войны, в том числе, путем уступок Германии, с тем, чтобы бросить высвободившиеся силы на наведение порядка в стране, ее удержание от смуты. Но этот путь предполагал «невыполнение обязательств перед союзниками», то есть, фактически перед покровителями сил, устроивших и возглавивших Февральскую революцию. Либо, как это и произошло в реальности, это должна была быть вторая революция, направленная уже против марионеток Антанты.

 

У читателей может возникнуть вопрос – а что, если бы просто Временное правительство собрало все силы и довело дело до победного завершения войны, ведь чисто технически такая возможность существовала? На это можно ответить следующее – Временное правительство и без того из последних сил участвовало в этой войне, но даже если бы оно и удержалось до ее завершения победой союзников, его слабость и неспособность контролировать свою страну была такова, что не позволила бы возглавляемой им России воспользоваться плодами этой победы.

 

Очевидно, что Англия, Франция и США – эти, без всякой иронии, акулы империализма считались бы исключительно с реальной силой. Как они относились к своим союзникам вроде Деникина и Колчака, когда у тех не было реальной силы, они прекрасно продемонстрировали во время Гражданской войны.      

 

Очевидно, что раздираемая внутренними партийными и национальными противоречиями, с миллионами вернувшихся после войны искалеченных и обездоленных людей страна, была бы не тем «союзником», с которым стали считаться страны западной империалистической метрополии. Не понимать, что даже в случае участия в войне до конца Россию все равно бы «кинули», может только очень наивный человек – в лучшем случае ей бы выделили сумму с репараций и трофеев под контролем тех же Англии и Франции – на «построение демократии».

 

Фактически это означает, что «победившей» в войне России фактически была приготовлена такая же послевоенная роль, как и проигравшей Веймарской Германии, с разницей лишь в их формальном статусе и степени унижения. Это была бы со слабым правительством, раздираемым противоречиями обществом, разрушенная, расползающаяся по национальным квартирам страна, находящаяся под внешним управлением Запада, как это было в 90-е годы ХХ века.

 

Можно быть антикоммунистом, не любить Ленина, даже ненавидеть его, на что есть больше, чем достаточно оснований. Но нельзя не признать очевидного факта – именно он сумел сорвать такой сценарий, осуществить и выиграть фактически национально-освободительную (с очень специфическим понимание «нации» в данном случае) революцию и войну, в результате которых: 

 

— страна вышла из под внешнего управления манипулировавших ей сил;

— были полностью восстановлены ее суверенитет и за минимальными потерями территориальная целостность;

— была создана самостоятельная экономика, не подчиненная Западу, но использующая сотрудничество с ним для решения собственных политических задач.

 

Наш анализ, методологические предпосылки которого уже были обоснованы ранее, заключается в том, что всего этого удалось добиться за счет революционного рывка России из полутрадиционалистской культуры в своеобразную сверхмодернистскую цивилизацию, то есть, революционного запуска в ней колоссального цивилизационного проекта, оспаривающего западный. В определенном смысле это стало национальной революцией, если нацию понимать не в традиционном этническом или этнокультурном смысле, и даже не в модернистском буржуазном, но в сверхмодернистском смысле, сочетающем в себе якобинский революционный национализм и специфику многонационального социалистического государства. Можно говорить о создании в результате этой «сверхнациональной революции» на базе русского народа социалистической советской сверх-нации – «новой исторической общности людей – «советский народ», которая возникла вместо так и не состоявшейся буржуазно-демократической русской нации.

 

Именно этот момент проясняет недоразумения по поводу взаимоотношений советской революции с различными народными движениями и чаяниями, много эксплуатировавшихся в целях сперва советской, а затем антисоветской пропаганды. Бесспорно, нет ничего глупее, чем изображать большевиков борцами за народные, в первую очередь крестьянские чаяния и интересы, эдаких продолжателей дела Стеньки Разина и Емельяна Пугачева.

 

На самом деле, всем «народным движениям» от большевиков в итоге досталось так, что даже самая махровая реакция на этом фоне показалась бы им верхом гуманности. Но в рамках какой логики и в чьих интересах при этом действовали большевики? Они действовали, руководствуясь логикой и интересами защиты и укрепления «социалистического отечества», то есть, своей новой, нео-якобинской советской нации, ибо «нация» есть не совокупность населения, но проект, при том, в понимании марксизма-ленинизма, правящего класса, а ленинское понимание самого класса мы уже разбирали ранее.

 

В лице большевизма все эти разрозненные, стихийные народные силы, бывшие сословия рассыпавшейся русской культуры, столкнулись с тотальной, беспощадной волей новой нации, железом и кровью заставившей их подчинить свои эгоистические интересы проекту Советской России. Можно даже сказать, что в каком-то смысле большевизм сделал с ними то, что не сумели сделать не только Временное правительство, но и Царь.

 

Не хотели освобожденные от крепостного права крестьяне платить бывшим помещикам аренду за право свободно работать на земле? Получили продразверстки, подавление антоновского восстания с помощью химического оружия (!) и новое крепостное право в лице коллективизации.

 

Не хотели рабочие работать на экономику воюющей страны, устраивали стачки, мечтали о «власти – советам» и «фабриках – рабочим»? Получили подавление кронштадского восстания с сотнями трупов матросов, плывущих с перевязанными колючей проволокой руками по Неве, стахановское движение, пятилетки за три года, десятилетние сроки в лагерях за опоздание на пятнадцать минут.  

 

Не хотела русская интеллигенция «кровавого царя Николая», даровавшего ей Государственную Думу, политические партии и свободу печати? Получила «самого человечного человека» Ленина, уже в первые же месяцы своей власти установившего цензуру, разогнавшего Учредительное Собрание, посадившего интеллигенцию на продовольственные карточки, организовавшего ей философский пароход в 1922 году, а потом и многочисленные союзы художников, писателей, музыкантов Сталина, где их загнали в рамки, в которых нужно делать не то, что хочется, а то, что скажут.

 

Наконец, не поднялась Русская церковь на защиту своего Царя – «помазанника Божьего», признала февральское беззаконие (как и высший русский генералитет, дававший ему присягу), лишь бы сохранить свои клерикальные позиции? Получила от Советской власти тысячи умученных священников (а что, «Христос терпел и нам велел»), десятки тысяч разрушенных и поруганных церквей и товарища Губельмана-Ярославского в роли нового «обер-прокурора». И, ничего, как показала история, начиная с Сергия, не только признали эту власть, но и молились за тех, кто высмеивал религию, воспитывая все общество в духе воинствующего атеизма.

 

Всем сестрам досталось по своим серьгам, причем, досталось от нового суверена, от тех, кто пришел к власти, опираясь на народ, установив по отношению к этому народу такой порядок и режим, который, возможно, заставил бы содрогнуться Ивана Грозного с Петром Первым.

 

Сегодня в этом отношении многих вводит в заблуждение интернационализм большевиков, не дающий увидеть в них исполнителей якобинской националистической программы в русских условиях. Но еще раз – якобинцы действовали в условиях исторически мононациональной страны, хотя и с сохраняющимися региональными особенностями, тогда как большевики взяли власть в условиях не национального государства, но традиционно многоплеменной и многоверной империи. При этом они в сжатые сроки, невзирая на весь свой интернационализм, беспощадно раздавили национал-сепаратистские движения окраин, чего не сумели сделать все патриоты «Единой и Неделимой», вполне уподобившись в этом вдохновлявшим их якобинцам.

 

Да и теоретический интернационализм марксистской доктрины, даже с учетом ее разобранной ранее русской имперско-полиэтнической специфики,  многими сегодня стал восприниматься превратно. Ни марксизм, ни ленинизм как его подвид никогда не отрицали феномена национально-освободительной борьбы и не противопоставляли себя ей. В статье, которую сейчас было бы неплохо перечитать всякому, желающему непредвзято понять отношение Ленина к патриотизму – «О национальной гордости великороссов» — он четко отделяет законный, национально-оборонительный, социалистический патриотизм от угнетательского и империалистического. Способствую поражению России в империалистической войне, на самом деле направленной против ее интересов, свергая компрадорское по сути и ура-патриотическое по вывеске Временное правительство, защищая свое «социалистическое Отечество» от интервентов, Ленин последовательно действовал как русский социалистический патриот.

 

У доктрины Ленина была еще одна особенность, развитие которой советским режимом в дальнейшем обусловила роль СССР как оплота национально-освободительных движений в третьем мире. Эта особенность – учение Ленина об империализме, сущность которого необходимо внимательно исследовать, чтобы понять особую позицию советского проекта в мировом леворадикальном дискурсе, отнюдь с ним нетождественном.    

 

Было бы неверно сказать, что Ленин в данном случае пошел против Маркса, но он определенно по-новому расставил акценты марксизма разработкой этой своей концепции. Классический марксизм был идеологией абсолютно европоцентричной, порой приобретая в этом формы культурного и расового шовинизма, за что Маркса критиковал тот же Бакунин. То, что по строго линейной логике марксизма, социалистическая революция должна была произойти как раз в наиболее развитых капиталистических странах вроде Англии и Франции, а отнюдь не России, уже давно стало слишком общим местом, чтобы заострять на этом внимание.

 

Интересно в этой связи другое. Констатируя уже в начале ХХ века определенную глобализацию капитала, более того, указывая на решающую роль финансового капитала в складывании завершенного капитализма, Ленин в своей работе «Империализм как высшая стадия капитализма» представляет мировой капитал не как единый монолитный лагерь (как это, кстати, сделали потом идеологи немецкого национал-социализма), но как конгломерат соперничающих между собой, суверенных национал-империалистических лагерей. В этой связи он достаточно четко пишет о том, что неотъемлемой чертой империализма как высшей стадии капитализма является «эксплуатация все большего числа маленьких или слабых наций небольшой горсткой богатейших или сильнейших наций».

 

Собственно, в данном случае бросаются в глаза два важнейших обстоятельства.

 

Во-первых, в полемике с левыми реформистами вроде Каутского, отрицая эволюционный потенциал капитализма во внутренней политике, Ленин просмотрел и траекторию его миро-системной эволюции, ставшей очевидным фактом  полвека спустя под названием «глобализация». Пытаясь исправить этот просчет, современный левый мыслитель Валлерстайн ввел в оборот понятие мир-экономики как глобальной капиталистической системы. При этом он ревизионистски противопоставил ее марксистко-ленинской стадиальности национальных экономик, фактически отрицая за последними право быть единицами измерения общественно-экономического анализа, уйдя в другую крайность (хотя подобное противопоставление вполне может сниматься двумерным анализом и введением в него функции «агента» применительно к национальной экономике по отношению к миро-системе), но это уже тема отдельного обсуждения.

 

Тем не менее, Валлерстайн констатировал очевидное – глобалистский характер мировой капиталистической системы, правящей посредством капитала, определяемой им как мир-экономика, в противовес отдельным ее звеньям, делающим ставку на военную силу, определяемым им как мир-империи. Фактически мир-империи, по отношению к которым Валлерстайн честно констатирует, что «мировая капиталистическая экономика не позволяет существовать подлинной империи», под названием «империализма» были приняты Лениным за венец развития капиталистической системы.

 

Таким образом, даже признав решающую роль финансового капитала, по сути своей, по определению космополитического (его природа блестяще раскрыта Марксом в «К Еврейскому вопросу»), Ленин в итоге приходит к пониманию мировой капиталистической системы не как глобалистской или общемировой, но как империалистической, то есть такой, в которой имеет место «эксплуатация все большего числа маленьких или слабых наций небольшой горсткой богатейших или сильнейших наций» — но не интернационального финансового капитала!

 

Собственно говоря, именно эта доктрина задала известный левонационалистический крен марксизму-ленинизму, признание и поддержку им освободительного национализма, направленного против империалистов, вопреки чисто классовому космополитическому подходу рафинированных левых. Не случайно, что как таковой уже упомянутый выше Валлерстайн считает большевистскую революцию по сути своей национально-освободительной, в чем он в известной степени прав (с оговорками, сделанными нами ранее), отказывая ей в антикапиталистическом характере в принципе (по нему, имела место лишь попытка вместо создания альтернативной капитализму системы перепрыгнуть из позиции ее периферии в позицию ее центра), в чем мы с ним категорически не согласны. 

 

Так или иначе, но мы должны понять, что не со Сталина, а еще с теоретических и практических аспектов ленинизма берет свое начало уникальное советское понимание интернационализма, не направленное против «наций» в целом (именно теоретически, ибо что есть нация объективно и что она есть в советской системе координат, уже другой вопрос), но вписывающее их в глобальный цивилизационный проект, геополитической, геоэкономической и геокультурной сердцевиной которого стала преобразованная большевизмом Россия.

 

Этим определяется эволюция ленинизма и советизма в самостоятельную цивилизационную систему (миро-систему), в то время как рафинированная левая, также развившись из марксистского корня, в итоге пришла к признанию неизбежности складывания всемирной капиталистической системы и необходимости ее социал-демократической трансформации, по обоим этим параметрам противостоя самой сути национализма. Здесь обнаруживается различие между русским большевизмом и западной социал-демократией – если первый стал основой для создания противостоящей Западу советской цивилизации, то второй сделал ставку на эволюцию западной цивилизации и остался в ее рамках.   

 

В этом Ленин, сам того не желая, повторил судьбу Петра I – он поехал на Запад учиться самому ценному, что, по его мнению, в нем было, чтобы потом фактически обратить это против Запада, осуществив то, что В.Л.Цымбурский назвал русским стремлением к «похищению Европы».

Белое сопротивление

Нелепость «белого патриотизма». Правый, державнический либерализм как антинациональный феномен. Левые либералы в Германии и Веймарская республика. Либерал-консервативные вожди Белого движения и красные патриоты в Генштабе РККА. Геополитическая и геокультурная альтернатива внутри Белого движения. Проект русского дворянина Маннергейма. Русский генерал Скоропадский как создатель Украинской Державы. Геополитическая эволюция генерала Врангеля и его «Остров Крым». Атаман Краснов: русский герой и создатель Казакии. Барон Унгерн как прагматик-регионалист. Регионалисткая реакция германских элементов сопротивляющейся русской культуры. Архетип викингов. Пересборка Северной Евразии на основе региональных и этнических государств, регионалистское сопротивление русско-еврейскому большевизму. Неравная борьба между опирающимся на Хартленд Евразии русско-еврейским большевизмом и германо-русскими генералами, опирающимися на архаичные силы ее окраин. Большевизм как платформа русской модернизации и трагедия патриотов-антикоммунистов. Регионалистские проекты белых генералов как прообраз «союза фашистских республик».

Культурологическо-цивилизационное исследование событий начала ХХ века в России позволяет понять, насколько нелепо в Гражданскую войну выглядели те лидеры и силы Белого движения, которые пытались противостоять большевизму во имя «Единой и Неделимой России».

 

В рамках нашего русского цикла мы посвятили немало времени вскрытию природы и несостоятельности русского либерализма, буржуазно-демократического проекта, в особенности в его национально и державно окрашенной версии. Вообще, надо понимать, что самым зловредным для России и русских оказался именно правый либерализм, сочетание буржуазно-демократических установок в экономике и политике с самоубийственными великодержавными, империалистическими амбициями, да еще и замешанными на провокационном панславизме.

 

 

Скажем, почему Германии после войны с либерализмом повезло больше? Потому что немецкие либералы, оказавшиеся у власти после Ноябрьской революции, были левыми и прекрасно понимали, что построение конституционной демократической республики плохо сочетается с борьбой за Великий Рейх. Поэтому и получилось у Германии все по-немецки логично: конституционная республика отдельно, рейх отдельно, завершили один этап, начали другой, чтобы не было самоубийственного смешения жанров, приведшего к катастрофе империю Вильгельма II. Кстати говоря, это не только не помешало, а напротив помогло левым немецким либералам опереться на консервативные армейские силы, чтобы раздавить восстание Баварской Советской Республики в 1919 году.  А это позволило худо-бедно, но выстроить переходную государственность Веймарской республики и дало немцам время придти в себя от понесенного поражения, осмыслить его причины и сформировать новый мобилизационный национальный проект, который спокойно себе, конституционным путем заместил отыгравший свое либеральный.

 

Русские же правые либералы, либерал-консерваторы, либерал-патриоты, назови их, как угодно, пытались продолжать империалистическую войну на стороне Антанты не только после Февраля 1917 года, когда еще была возможность сохранить страну хотя бы в формате Веймарской Республики, но и после Октября 1917 года, когда страна ими была потеряна и было очевидно, что вернуть ее можно только максимальной консолидацией воли, сил и средств, ценой любых потерь и компромиссов.

 

Как в этой ситуации ведут себя либерал-консервативные вожди Белого движения?

 

Колчак, нарушивший присягу своему Царю, при этом решил быть до конца верен союзническим обязательствам перед Антантой и уехал в 1917 году в США, чтобы (sic!) активнее выполнять долг перед союзниками, чего ему не позволяла делать в России демобилизационная политика Временного правительства.                  

 

Деникин вместо того, чтобы консолидировать широкий антибольшевистский фронт, своей слепой приверженностью «Единой и Неделимой» настроил против себя нерусские национальные армии и формирования, а своей верностью Антанте лишил себя действенной поддержки Германии.

 

Собственно, именно на этих двух деятелях, особенно на Деникине, и лежит основная ответственность за поражение Белого движения. Причем, интересно, что если Колчак получил от союзников расплату, «не отходя от кассы» — они де-факто отвернулись от него в угоду начинающемуся сотрудничеству с Советской Россией, после чего «белочехи» продали его большевикам за русское золото, то Деникин сумел пережить Гражданскую войну и в конце своей жизни закономерно пришел к признанию и поддержке Советской России. Впрочем, в своем стиле он, конечно, не признался в этом открыто, спрятавшись за формулировку «нет больше армии белой, нет больше армии красной, есть русская армия и она победит», пустую и лицемерную, учитывая, что войну вела именно Красная армия – та самая, которая воссоздавала «Единую и Неделимую» в форме РСФСР еще в Гражданскую, в том числе преодолевая его сопротивление.

 

Русским великодержавным патриотам, мыслящим в духе «Россия – все, остальное – ничто!» (всего в Штабе РККА служило 185 генералов царской армии, т.е. 44% от их общего числа), это было понятно еще в 1918 году, поэтому, несмотря на свое презрение к распоясавшимся плебеям и боль за поруганные ценности старой России, они все же шли к большевикам, ибо объективно только они и были носителями и продолжателями паттерна России как целостного геополитического субъекта, державы, государства. Белым патриотам, тем из них, кто выжил, потребовалось больше времени, чтобы это понять: кому около пяти, как сменовеховцам, а кому, как Деникину все двадцать.

 

Однако кроме тех и других в Гражданскую войну существовали силы, которые и представляли собой костяк и потенциал дееспособного Белого Сопротивления, сущность которого до сих пор остается многим непонятной из-за их затененности либерально-реваншистскими пустышками вроде Деникина и Колчака. И, несмотря на то, что как красная, так и официозно-белая пропаганда выставляла их как части какого-то аморфного реваншистского фронта, серьезный анализ происхождения этих сил, направленности их действий, их идейной эволюции вполне позволяет нам осмыслить их как дугу геополитического проекта, в отличие от химер либеральных реваншистов, представляющего собой вполне осмысленную альтернативу большевизму. 

 

Я выделю пять таких лидеров и проектов, анализ которых позволит нам лучше понять, о какой альтернативе большевизму в их случае могла идти речь. Для удобства начнем их рассмотрение с Запада на Восток.

 

1. Генерал Маннергейм

 

При его упоминании можно сразу предвидеть протесты, мол, ну, давайте тогда и оставим один на один с Советской Россией разнообразных петлюровцев, мусаватистов, дашнаков, басмачей и т.п. и закроем на этом вопрос, сведя это сопротивление к фронту национал-сепаратистских сил против русской метрополии.

 

Нет, мы не пойдем по этому пути и намеренно оставим за скобками все силы, не относящиеся к русскому культурному пространству и типу. Но именно поэтому мы будем рассматривать в своем повествовании генерала Маннергейма, являющегося законным представителем культуры русской.

 

Прежде всего, необходимо помнить, что, происходя из Финляндии, барон Маннергейм не был этническим финном. Карл Густав Эмиль Маннергейм был немцем, русским немцем, сформировавшимся как личность в качестве русского дворянина, женатым на русской женщине (Анастасии Николаевне Араповой) и имевшем от нее двух дочерей: Анастасию и Софью.

 

Поступив на военную службу, в мирное время Маннергейм жил активной светской жизнью, имея две страсти: женщин (это стоило ему распавшейся семьи) и лошадей. В военное время он проявил себя как образцовый боевой офицер, отмеченный наградами Государя.

 

Таким образом, перед нами портрет обычного подданного Империи, далекого от политических увлечений и какой либо нелояльности Государю, уже не говоря о Русском государстве, которым он верой и правдой служил. Больше того, как это часто было присуще этническим немцам, надо сказать, что служил даже тогда и после того, как офицеры русского происхождения, предав своего Царя, позволили осуществиться антигосударственной смуте и революции.

 

В отличие от большинства будущих лидеров Белого сопротивления, прокладывавших дорогу к власти большевикам участием Армии в смуте, русский дворянин Маннергейм оставался верным присяге до конца. Однако когда большая страна пустилась во все тяжкие, из дворянских кругов Финляндии, значимой частью которых была его древняя, имеющая шведские корни семья, ему поступило предложение приехать на родину и создать армию нового государства.

 

Этот момент очень важно понять и оценить – обращались не лоботрясы-националисты к своему известному соплеменнику. Нет, тут была другая солидарность – не племенная, а кастовая – к заслуженному генералу, военачальнику обращались серьезные, уважаемые люди, местное дворянство разного этнического происхождения, не какая-нибудь демократическая шпана. Мог ли он, консерватор, генерал отказаться от этого предложения в условиях, когда не только Россия, но и вся Европа оказывалась во власти плебейской смуты?

 

Однако даже в роли Регента (1917-1919) и Верховного главнокомандующего и Президента (1939, 1944-1946) нового государства Маннергейм до последнего остается русским человеком. Как иначе можно объяснить то, что он, сам этнический немец, был последовательным противником прогерманской ориентации Финляндии и обеспечил нейтралитет Финляндии и ее неучастие в наступательной кампании Вермахта, что, возможно, сыграло решающую роль для сохранения Ленинграда, но потом горько аукнулось Финляндии со стороны СССР.

 

В годы Гражданской войны Маннергейм предлагал лидерам Добровольческой армии поддержку в освобождении России от большевизма, но на условиях ясного и недвусмысленного признания независимости Финляндии. Отказ Деникина сделать это не оставил ему никаких шансов – воевать за тех, кто продолжал считать состоявшуюся как государство Финляндию частью мифической «Единой и Неделимой» против реальной же Советской России, признавшей суверенитет Финляндии, со стороны финского государственного деятеля было просто абсурдно.

 

Тем не менее, до последних своих дней русский генерал Маннергейм сохранил на своем письменном столе фотографию того, кому он присягал – императора Николая II.

2. Гетман Скоропадский

 

Гетман Скоропадский вслед за Маннергеймом представляет собой еще один пример «странного сепаратиста». Бывший депутат Госдумы Н.Савич говорил про георгиевского кавалера, ветерана двух войн и бывшего генерал-адъютанта Николая II Скоропадского, что он был таким же самостийником, как и «любой русский человек подмосковного района», да и воспоминания атамана Краснова подтверждают это.

 

Как же получилось, что именно этот русский генерал становится создателем гетманства и нового (промежуточного) украинского государства? Опять же, как и в случае с Маннергеймом, объяснением может служить не, что создавалось, а как создавалось.

 

29 апреля 1918 года, опираясь на консервативные русские армейские и украинские помещичьи круги, а также поддержку Германии, Скоропадский разгоняет революционный Украинский Центральный Совет, ликвидирует Украинскую Народную Республику и провозглашает вместо них Украинскую Державу и Гетманство.

 

Здесь бросается в глаза то, что русский консервативный патриот провозглашает не Малорусский округ Великой России, несмотря на давление со стороны Деникина и наличие в Малороссии мощной партии русских националистов, а именно Украинскую Державу. Одной из причин тому служила, конечно, поддержка Германии, однако, очевидно, что дело было не только в этом.

 

Очевидно, что Скоропадский понимал неизбежность подъема украинского самосознания как восходящего фактора истории, которым в отличие от дубинноголовых классических белых пытался заручиться как союзником в борьбе с большевиками. Вместе с тем, признав украинство и проводя политику умеренной украинизации (создание школ, академий, театров и т.п. на украинском языке), он в отличие от радикальных украинских националистов (петлюровцев) не понимал ее как дерусификацию.

 

Фактически Скоропадский посредством диктатуры, поддерживаемой консервативными и зажиточными кругами русского и украинского обществ, пытался создать двунациональное и двуязычное украинско-русское государство, что по определению является более сложным проектом, требующим длительного времени и благоприятных условий.

 

К сожалению, этого времени у гетмана не было. Красная и белая пропаганда обычно представляют дело так, что немцы предали и бросили Скоропадского, но это неправда. Правда в том, что пока правил Кайзер, ему и его проекту оказывалась всесторонняя поддержка, что позволяло сдерживать как большевиков, так и петлюровцев и, кроме того, помогать через него вменяемым белым лидерам, о которых будет сказано ниже. Но в ноябре 1918 года «немцы» кончились революцией, как в 1917 году кончились «русские», и, естественно, что контингент бывшей кайзеровской армии был вынужден спешно покинуть Украину. 

 

Скоропадский перебрался в Германию, где и прожил остаток своих дней. Отказавшись от предложений руководства Третьего Рейха о сотрудничестве в Восточной кампании, он погиб под бомбежкой англо-американских «союзников»…

 

3. Генерал Врангель

 

Легендарный «черный барон» — пример белого русского командира, подобно Скоропадскому, прошедшего стремительную геополитическую эволюцию под влиянием крушения Империи и развития Гражданской войны. Начиная свой путь в Белом движении вместе с Деникиным, после провала последнего как военачальника и политика фактически берет в свои руки остатки Добровольческой армии, реорганизует ее в Русскую армию и объявляет себя Правителем Юга России.

 

 

В отличие от своего предшественника Врангель реалистично оценивает свое положение, осознавая себя частью сужающегося регионального антибольшевистского фронта, состоящего из различных сил с собственными интересами. Он готов признать независимость Украины и горской федерации Северного Кавказа, но, увы, слишком поздно, когда это уже не дает никаких практически преимуществ, так как к тому времени большевики, пользуясь конфликтами в стане антибольшевистских сил, практически изводят все их поодиночке.

 

Последним плацдармом армии Врангеля становится Крым – в мечтах многих русских антикоммунистов ставший «островом Крым», русским аналогом Тайваня, сумевшим уцелеть от коммунистического потопа. Увы, этот остров сохранился лишь в мечтах – в ноябре 1920 года другой русский офицер – Фрунзе, со стороны красных покончил с этой идиллией.

 

Фрунзе гарантировал сдавшимся офицерам Врангеля, имевшим неосторожность не уйти вслед за своим командиром в Константинополь и сдаться на милость большевикам, прощение. Однако наплевав на его слово, красные палачи во главе с еврейскими садистами Куном и Землячкой устроили изощренное избиение десятков тысяч наивных русских офицеров. Кстати говоря, именно эта подлость стала тяжелейшим моральным ударом по другому наивному русскому офицеру – Фрунзе, от которого он так и не сумел оправиться до конца жизни.

 

4. Атаман Краснов

 

Как и его ближайший союзник Скоропадский, русский патриот и боевой генерал Краснов отчаянно воевал против немцев на полях Первой мировой войны, но это не помешало ему, не колеблясь, принять протянутую Германией руку помощи и дружбы для борьбы с большевизмом.

 

Краснов был уникален еще и тем, что ему довелось возглавить новое независимое государство тех, кто веками служил оплотом Единой и Неделимой России на ее южных рубежах – донских казаков. При этом, как и Скоропадский он был не идейный, но поневоле сепаратист, испытывающий ностальгию по утраченному единому государству.

 

Для него, служивого православного казака-монархиста Россия была Государством – делом государевым, за службу которому Русский царь давал его народу землю и волю. Это важно понять, так как подобное самосознание включало в себя ярко выраженный субъектно-договорной момент: с одной стороны мы, вольные казаки, с другой стороны – Русский православный царь. Мы служим царю верой и правдой, он гарантирует нам наши казачьи земли и вольности.

 

Однако после того как к власти в Москве пришли большевики, стало ясно – не только некому больше служить и гарантировать, напротив, новые властители недвусмысленно выражают свое стремление «взять все и поделить» и на казачьей донской земле установить свои, неприемлемые порядки. А раз так, раз нет больше Царя, что это значит? Значит то, что и договариваться больше не с кем, а надо определять свою судьбу самим, без оглядки на Москву.

 

Такая примерно логика и двигала атаманом Красновым, как она двигала и гетманом Скоропадским, русскими патриотами, лишившимися своего Отечества и оказавшимися перед необходимостью организовывать жизнь своих народов собственными силами. И тому, и другому при этом было чуждо антирусское самостийничество – в обоих случаях ими двигало реалистическое сознание, понимание того, что старой России уже нет и, скорее всего, не будет (это и отличало их от Деникина), а значит, нужно строить новый порядок, чтобы за них его не построили большевики.

 

Впрочем, надо сказать, что со временем генерал Краснов, уже находясь в эмиграции, начинает принимать некоторые аргументы казачьих самостийников, переоценивая отношения казаков с Москвой и Петербургом, все более замечая в них односторонний характер.

 

Возможно, эта переоценка позволила ему в отличие от того же Скоропадского вернуться вместе с немцами снова, под девизом: «Не получилось в девятнадцатом, получится в сорок первом!», когда со своим старым соратником Шкуро и немецким генералом фон Панвицем он организовал казачьи части Вермахта в обмен на обещание Гитлера после победы создать Донское государство – Казакию. Тем не менее, даже тогда Краснов не противопоставлял казаков русским (хотя антимосковские идеи использовались им для мобилизации своего народа), признаваясь одному из своих соратников в сокровенной мечте: “Мое желание – освободить от коммунистов хотя бы уголок России и наладить былую русскую жизнь, что бы этот уголок светился как маяк, привлекая русский народ и внося надежду на освобождение”.

 

5. Барон Унгерн

Роман Федорович Унгерн фон Штернберг – возможно, самая яркая фигура из перечисленной «великолепной пятерки», значение которой, однако, крайне важно понять непредвзято, очистив зерна от плевел. Ведь после замалчивания его существования в годы советской власти русское общество ударилось в другую крайность – его мифологизацию, превратившей его из реального и интересного исторического персонажа в героя красивых сказок Юзефовича и Пелевина.

 

Бесспорно, чей-чей, а миф Унгерна имеет полное право на существование, учитывая масштаб и неординарность этой личности. Однако таковой не должен заслонять от нас исторической реальности и мешать трезвому пониманию этой личности.

 

Например, много ли позволяет понять миф об Унгерне как о буддистском посвященном, тем более, буддисте в третьем поколении, да еще и из таинственного рода магов-крестоносцев? Столкнувшись с таким сюжетом, обычный русский человек неизбежно окажется в когнитивном диссонансе и будет воспринимать его в контексте эзотерики, но никак не политической истории своей страны.

 

Я отнюдь не хочу брать на себя смелость отказывать барону Унгерну в праве быть буддистом-ламаистом, тем более что, очевидна та или иная степень его проникновения в соответствующие доктрины и практики. Вопрос в другом – можно ли воспринимать его историю как изначально буддистскую сагу или все же мы имеем дело с вполне реальной историей русского офицера, оказавшегося по службе в Манчжурии и заставшего в ней Гражданскую войну, в ходе которой ему пришлось решать выпавшие на его долю боевые и политические задачи?

 

Унгерн использовал в своей попытке мобилизации местных монгольских племен миф Чингисхана, призывы к завоеванию Европы желтой расой, которая должна принести человечеству освобождение от гнили либерализма и заразы большевизма. Однако сильно ли это отличается от апелляций русского генерала Скоропадского к мифу гетманской Украины или игре Краснова на антимосковских чувствах казаков?

 

Ведь в ходе его допроса большевиками предельно дерзко ведущий себя Унгерн ссылается не на буддистские трактаты, которые он, безусловно, знал, а на Евангелие, обосновывая им свои действия, да и во многих других его письмах перед нами предстает вполне классический русский монархист-легитимист.

 

Что же это, хамелеонство? Не думаю – скорее продолжение того ряда русских белых лидеров, которых мы рассмотрели выше. История вполне прозрачная – русский офицер-монархист оказывается в Манчжурии в ситуации, когда, с одной стороны, его Отечество поглощено войной между ненавистным большевизмом и беспомощными полулиберальными генералами, пытающимися им противостоять, с другой стороны, поднимает голову китайский, революционный же национализм – потенциальный союзник большевизма.

 

Что он делает в этой ситуации? Подобно Скоропадскому он решает создать новое государство на основе двух различных элементов – с одной стороны, преданных ему русских и казачьих частей, с другой стороны, местных монгольских аборигенов, к духовной традиции которых он проникся искренней симпатией. И все, что он делает дальше, идеально вписывается именно в эту логику – в логику, как сейчас говорят, «нациестроительства», создания политического мифа и мобилизации на его основе подвластного ему населения.

 

Благодаря его приверженности местным традициям и дружбе с ламами, нарекшими его инкарнацией бога войны, монголы приняли Унгерна как своего правителя и были готовы защищать его государство. Однако как и в случае с Красновым, Унгерна погубила ограниченность его поданных – как донские казаки, отбив Дон, не хотели воевать дальше за его пределами, так и монголы саботировали наступательные военные кампании, которые он пытался вести против большевиков за пределами Монголии. Впрочем, у Унгерна даже при желании не было бы иного выбора – надеяться на то, что большевики и их друзья китайцы оставили бы в покое независимую Монголию с правителем — русским монархистом, опирающимся на реакционные элементы из России, было верхом наивности, которой барон не страдал.

 

Кстати говоря, несмотря на личное поражение барона Унгерна, многие исследователи отмечают, что именно его военно-политическая мобилизация доселе аморфных монгольских племен внесла решающий вклад в их нациегенез и создание независимой Монголии, которая в противном случае просто бесследно растворилась бы либо в Китае, либо в России, как это произошло с бурятами и аналогичными племенами. Не зря, наверное, после казни Романа Федоровича глава всех буддистов-ламаистов Монголии Богдо-гэгэн приказал служить молебны по нему во всех ее дацанах и храмах…

Итак, что же общего у всех перечисленных лидеров белого сопротивления?

 

Во-первых, все они боевые генералы Русской армии, ветераны и герои двух войн (русско-японской и первой мировой), сливки русской армейской элиты.

 

 

Во-вторых, нельзя не заметить, что все они или по происхождению немцы или так или иначе связаны с Германией множеством личных уз. Скоропадский родился в Германии, прожил в ней остаток своей жизни после эвакуации из Украины и погиб в ней. Краснов был женат на русской немке (Грюнайзен), опять же, значительную часть своей жизни прожил в Германии, в обоих своих компаниях против большевиков сотрудничал с немцами, а во второй и вовсе присягнул фюреру Третьего Рейха Адольфу Гитлеру. Все остальные кроме этих двух сами были по происхождению немцами.

 

Все они фактически иллюстрируют сформулированной нами тезис о германо-русском характере постпетровской культуры, в момент краха которой ее наиболее благородные элементы вроде вышеперечисленных (а их можно перечислять еще много – один Каппель чего стоит) мобилизовались, чтобы дать бой поглотившему ее чудовищу.

 

И если внутри этой культуры полюсом притяжения и служения этого рыцарства была сакральная фигура Императора, с ее исчезновением они подобно самураям, лишившимся своего Сегуна, оказались разбросанными по всей Северной Евразии – бывшей Российской Империи. Служить было уже некому, поэтому в них словно пробуждается древний архетип викингов, бороздящих по просторам земли, мечом прокладывая себе дорогу к новому, еще неведомому им Царству.

 

Все эти воины, оставаясь в глубине израненной души сынами исчезнувшей Империи, на ощупь ищут путь к новому миру, пытаются прочувствовать новую почву, на которой им было суждено оказаться, наполнить политическим смыслом ее существование, оформить ее в Номос. Парадоксально, но в этом их отличие от генералов вроде Колчака и Деникина: консерваторы понимают и принимают то, чего не смогли сделать либералы – прежней России уже нет и не будет, а чтобы создать новый мир и новый порядок нужно считаться с новыми реалиями, иначе это сделают за них большевики.

 

Потомственные создатели и служители Единой и Неделимой России они фактически становятся авторами новой геополитики- декомпозиции и пересборки Северной Евразии как федерации новых региональных и этнических государств. Теперь они, европейские культуртрегеры, делают ставку на субъектность этнических групп и стихий, находившихся в Империи на задворках, в подчиненном положении: финнов, украинцев, казаков, горцев, монголов, формируя таким образом ассиметричную стратегию сопротивления русско-еврейскому большевизму.  

 

Почему они проигрывают? Причины этого делятся на технические, субъективные и принципиальные, объективные.

 

Огромную роль в поражении Белого движения сыграли личные амбиции и политическая неадекватность многих его лидеров, в первую очередь Деникина, который умудрился настроить против себя не только потенциальных немецких и нерусских союзников, но и многих собственно русских командиров. Немногим лучшей была и политика Колчака, который продолжал цацкаться с мультипартийной демократической шушерой у себя под боком и при этом разбрасывался такими союзниками как атаман Семенов, кстати, еще один достойный упоминания лидер Белого движения, союзник барона Унгерна.

 

Таким образом, был торпедирован единый оперативный антибольшевистский фронт, когда у него были все реальные шансы, сложив все силы в единый кулак, смести советскую власть, чего вполне резонно опасался Ленин, считая по дням, на сколько его режим переживет Парижскую коммуну.

 

Объективная причина заключается в том, что все эти германо-русские генералы сумели опереться на стихии и силы окраинных народов, тогда как большевизм овладел Русским Хартлендом – Великороссией и, по сути, олицетворял собой ее. Это была изначально неравная схватка между архаичными, крестьянскими или даже кочевыми обществами и индустриально развитой Центральной Россией. Иначе говоря, война шла между осколками распавшейся культуры и оплотом индустриальной цивилизации, сумевшей мобилизовать русский народ.

 

Как уже было сказано, фактически большевизм выступил в качестве платформы русской модернизации, русского сверх-национального проекта, оформившегося в мировую советскую цивилизацию. Это предопределяло драму русских державников-антикоммунистов, не сумевших принять то, что именно коммунизм стал русской державной идеей в последующие семьдесят лет, более того, по ряду параметров – апогеем русской державности.

 

Чем в этой связи для нас интересны такие политики как Краснов? Своей последовательностью, противоположной той, что проявили русские царские генералы, перешедшие на сторону Советской власти, видя в ней носительницу русской державной миссии. Для Краснова и ему подобных советская цивилизация, система была безусловным злом, с которым невозможны ни сотрудничество, ни компромиссы, не взирая ни на какую ее державную геополитическую миссию. А значит, если Россия возможна только ценой коммунизма, то лучше вообще не быть такой России, лучше оторвать от нее один кусок, второй, третий, из которых потом по возможности выстроить новую федеративную государственность, приверженную культурным ценностями народов России, русского народа.

 

Надо запомнить, что эта логика впервые возникает в недрах русского общества с воцарением новой цивилизации, далее сохраняясь и мутируя вместе с ней. И весьма интересно, что когда современный философ Э.Надточий говорит о «союзе фашистских республик» как альтернативе современной деградационной постсоветской системы, контуры такового мы вполне можем обнаружить в проектах и деятельности пяти вышеупомянутых лидеров эпохи Гражданской войны. 

Заключение

Ленин — первый модернистский лидер России, пришедший к власти снизу. Ленин – воплощение суммы возможностей и противоречий русской культуры. Альтернативы развития, которые были у оказавшейся в кризисе германо-русской культуры: 1) либерально-капиталистический путь, 2) имперско-национальная автаркия, 3) создание собственной цивилизации, конкурирующей с западной. Ленин как сгусток русского активного нигилизма и основатель чисто технократической цивилизации. Абсурдность идеи о противостоянии «национал-коммуниста» Сталина интернационалисту Ленину, Сталин был продолжателем дела и проекта Ленина. Рабочая цивилизация и «советская» мишура: роль партии и советов в рабочем проекте. Партия как инструмент мобилизации и проектный центр советской рабочей цивилизации. Крах коммунистического «Ордена меченосцев». Партноменклатура как продукт сгорания советского проекта, революция пожирает саму себя.

Ленин… Фигура, которой можно ужасаться. Фигура, которой можно восхищаться. Первое или второе зависит всецело от угла зрения на историю, от этических ценностей, которые разделяет человек.

 

Чего нельзя делать применительно к этой фигуре, так это относиться к ней несерьезно, пытаться замазать титанический масштаб этой личности, карикатуризировать ее.

 

 

Ленин был не просто великим теоретиком, лидером, политиком с большой буквы. Пришедший к власти примерно одновременно сАтатюрком, он стал фактически первым в истории России национальным лидером в современном (модернистском) понимании, то есть, таким, который пришел к власти не через традиционные легитимистские процедуры и институты, но снизу, в результате успешной гражданской революции.

 

Надо понять, что это было абсолютно неслучайно. Как мы показали это в нашем кратком биографическом очерке, посвященном его личности, Ленин был живым воплощением суммы возможностей и противоречий русской культуры: социальных, национальных, цивилизационных. Окажись Ленин русским царем в конце ХIX века, и он мог бы стать великим царем-преобразователем, революционером на троне уровня Петра I, способным осознать и реализовать программу Имперского Социализма.

 

Впрочем, если смотреть на это беспристрастно, надо будет признать, что, с всемирно-исторической точки зрения, масштаб революции Петра I будет казаться не таким великим, как с чисто национальной. В конце концов, Петр I всего лишь перестроил русскую культуру на европейский лад, форсированно введя Россию в формирующуюся западную  капиталистическую цивилизацию.  

 

Ленин же, придя к власти снизу, сумел мобилизовать Россию для создания на ее фундаменте новой глобальной цивилизации, изменившей в ХХ веке ход истории всего человечества.

 

В конце ХIX века молодая петровская германо-русская культура начала дезорганизовываться под влиянием процессов, охвативших западную цивилизацию, вторым эшелоном которой в этом отношении она была. В этой ситуации у нее было три пути.

 

Первый путь – подтягиваться к развитому ядру Запада посредством либеральных и капиталистических реформ, что и имело место быть и что, в случае успеха такой политики должно было привести к плавной трансформации русско-европейской культуры в современную цивилизацию, ее превращению в полноправную часть западного цивилизационного ядра.

 

Второй путь – изыскать в себе ресурсы для автаркичного развития, инициировать программу имперского (национального) социализма на основе ценностей культуры и нации. Это путь, по которому в 20-30-х годах ХХ века попытались пойти ряд европейских стран второго эшелона развития. Теоретически Россия могла бы быть в их числе, если бы десятилетием раньше она не свернула на другой –

 

Третий путь – обвала культуры и использования энергии ее распада для создания альтернативной цивилизации, противостоящей, с одной стороны, материнской цивилизации Запада, от которой она отпочковалась, с другой стороны, как и она – всем культурам, сопротивляющимся технической унификации, особенно в беспощадной советской форме. И это путь активного нигилизма, по которому пошла Россия.

Как уже было сказано ранее, Ленин стал личностным сгустком этого активного нигилизма, поэтому роль этого человека в произошедших событиях никак нельзя недооценивать.

 

С одной стороны, он «всего лишь» воплотил в себе и вокруг себя те потенции, которые были объективно заложены в породившей его русской культуре, ее инстинкт саморазрушения, природа которого должна стать предметом отдельного обсуждения. С другой стороны, именно потому, что он обладал полнотой этих качеств, которыми его снабдила эта культура, ее кризис и саморазрушение, он был наделен и теми личностными характеристиками, которые позволили ему сделать то, чего не мог сделать ни один революционный лидер кроме него.     

 

Ленин и только Ленин – основатель советской цивилизации, бросившей вызов иудеохристианской и проигравшей титаническую схватку с ней меньше века спустя. И как бы сегодня справа или слева ни пытались отделить от Ленина Сталина и противопоставить одного другому, с точки зрения цивилизационных процессов, которые они олицетворяли, такие попытки не выдерживают никакой критики. В частности, абсурдно противопоставлять Сталина как якобы «национал-коммуниста» Ленину как какому-то витающему в облаках революционеру-интернационалисту.

 

Если бы это было действительно так, уже в 30-40-е годы Россия изжила бы марксизм-ленинизм и перешла бы на программу «культурного социализма», то есть второго варианта, войдя в альянс идущих по этому пути европейских стран, и обеспечив ему победу над западной ростовщической плутократией. В следующей главе, посвященной ХХ веку, я собираюсь предметно разобрать этот вопрос и объяснить, почему этого не произошло, авансом же уже сейчас можно сказать, что причина заключалась именно в вышеуказанном. Сталин был продолжателем дела Ленина, его проекта, адаптированного под конкретные обстоятельства «здесь и сейчас», но сохраняющего свою изначальную суть.

 

Человеческий фактор нужно учитывать, но необходимо и видеть разницу между ним и объективной логикой развития истории. Кроме того, надо понимать, что если человек или группа людей могут быть субъектом для культуры, то внутри цивилизации они могут быть только объектом – винтиком. Ленин был точно таким же винтиком советского рабочего проекта, как и Сталин, и в этом смысле личные отношения между ними, драма последних лет жизни Ленина, блокированного в Горках, его нежелание видеть Сталина своим преемником, не имели никакого значения для этого проекта. Сам Ленин по логике идеи, которой он служил, был всего лишь работником, функционером, но никак не вождем и духовным учителем, игнорирование субъективной воли которого могло бы дезавуировать роль Сталина в качестве его преемника.

 

Мы планируем отдельно поговорить о Сталине в следующей главе, однако, здесь необходимо сказать, что ни по одному принципиальному вопросу он не отказался от марксизма-ленинизма. Мы видим, что и сам Ленин и до захвата власти, и уже после проявлял значительную гибкость в тактических вопросах, когда это требовалось для его проекта. Это касалось и Брест-Литовского мира, и НЭПа, и полукабальных концессионных соглашений с воротилами капитализма. Важно сказать и то, что уже провал польской авантюры при Ленине предопределил стратегию построения «социализма в отдельно взятой стране», которая должна была, укрепившись сама, превратиться в трамплин для его распространения по всему миру, в том числе и военным путем, что, не чураясь такого пролетарского империализма, активно делал уже Ленин.

 

Наиболее известный и яркий критик и противник Сталина – проигравший Троцкий в своих многочисленных произведениях пишет о том, что Сталин предал сам дух ленинской революции, обосновывая это бюрократическим курсом Сталина, кондовостью его стиля и политики.   

 

Да, безусловно, Сталин был человеком принципиально другого культурного уровня, чем Ленин, на что, порой и он сам, будучи европейским культурным расистом, указывал в шуточной и не очень форме. Однако это всего лишь иллюстрирует логику развития советского проекта – его превращение из титанического рабочего в чисто технократический, о чем мы подробно говорили в «Размышлениях о Технике». Ленин был продуктом русской культуры, породившей его, но Ленин, а с ним вместе и Троцкий со Сталиным уничтожили ее, уже не будучи (особенно Сталин) продуктами ее длительной культурной эволюции. Поэтому вполне закономерно, что после Ленина у руля этого проекта оказался Сталин, после Сталина — Хрущев, а после Хрущева – Брежнев: антропологическое измельчание технократической цивилизации, созданной на почве выжженной культуры, иллюстрирует ее подлинную сущность, а не фантазии одиночки-неудачника Троцкого на сей счет.   

 

Конечно, название «советская цивилизация» мы используем весьма условно. Наиболее оптимально и корректно описывать ее эпитетом «рабочая», в том смысле, о котором уже шла ранее речь. Эта терминологическая поправка позволяет попросту игнорировать абсолютно несостоятельные претензии к этой рабочей цивилизации по поводу того, что она извратила и предала саму «советскую идею».

 

«Советская идея», то есть идея «подлинной советской власти», а не власти партии, есть попросту химера, мираж, не имеющий укорененности даже в марксистской доктрине. И для Маркса, и для Ленина советы были всего лишь техническим средством классовой самоорганизации, но никак не ее целью. Бесспорно, что политически для Ленина в 17 году именно идея советов стала тем блестящим инструментом, который позволил ему сбросить Временное правительство и взять власть.

 

Однако подлинной сутью ленинизма, начиная с кристаллизации его теории и практики в момент создания РСДРП, была идея никак не советов, но партии профессиональных революционеров как авангарда политического рабочего класса. Вне этого положения ленинизма просто не существует!

 

Партия и только партия была для Ленина необходимым условием взятия власти.

 

Партия и только партия позволила ему и его преемнику Сталину создать мобилизационную тоталитарную систему, осуществившую форсированную индустриализацию и победившую в мировой войне в отличие от царской России.

 

Ничего этого бы не было, если бы не было партии – проектного центра советской рабочей цивилизации.

 

Однако проблема в том, что высказывание Сталина о компартии как об «ордене меченосцев» было чистой воды метафорой. Коммунистическая партия по определению не могла быть орденом, ибо культурническая природа ордена противоречит самой сути коммунистической идеологии и созданной на ее основе объективированной, механистической цивилизации. Орден строится на личных связях и лояльности, на культивировании стиля и типа, тогда как сущностью советской цивилизации были обезличенность, безвкусие и типологический антиотбор.

Поэтому уже в течение первых двух поколений партия рабочих фанатиков, в полном соответствии с логикой эволюции рабочего проекта, превратилась в партию голых технократов. Но эта технократическая природа партийной номенклатуры с неизбежностью заставила ее отказаться от цивилизационной сути рабочего проекта уже на ХХ Съезде Компартии. При этом в отличие от своих китайских коллег по ряду причин, которые мы планируем рассмотреть в следующей главе, она не смогла нейтрализовать рабочий и догматический фанатизм, сохранив при этом достижения советского проекта для страны.

 

Русская партноменклатура, этот продукт сгорания советского рабочего проекта, демонтировала партийно-социалистическую систему вместе со страной, которая на пике ее развития сумела занять прежде невиданные для нее позиции в мире. И корни всего этого не в эпохе Хрущева и не Сталина, они в теории и практики создателя этой системы – Владимира Ильича Ленина. Организованная им революция в итоге пожрала не только многих своих детей, но и саму себя.

 

Впрочем, как известно, революция – это не цель, а средство. Целью для Ленина был обанкротившийся советский рабочий проект. Но что касается революции как средства, здесь он не только победил, но и по праву может считаться классиком и примером для подражания революционеров на все времена.

 

За что и ценим.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*