Я думаю, что среди моих читателей мало тех, кто сегодня справляет Пасху, и потому с моей стороны не будет некорректным поделиться своими размышлениями в этот день, учитывая то, что я живу в краях, где ее празднуют именно сегодня.

В моей семье с детства пекли куличи, причем, учитывая то, что несколько поколений моих предков прожили в Баку с господствующей в нем кавказской кухней, и маму -бакинскую армянку, именно русские куличи, которые мой отец научился печь у своей бабушки, переехавшей в Баку из Рязанской губернии, были одним из немногих, но ярких блюд традиционной русской кухни в моем детстве.

На Пасху мы ходили в церковь, поэтому свечи, куличи, яйца, пасхальные служба и поздравления — все это было для меня очень значимо, как и в целом церковное христианство, к которому я себя относил с ранних лет. Плюс, когда мы жили уже в Москве, наши друзья — семья русских протестантов (а тогда протестантизм переживал настоящий бум), подарила мне синодаильное издание Библии, в мягком зеленом переплете, и эту книгу я читал запоем, с большой любовью и интересом, так что, можно сказать, что библейские сюжеты и образы сыграли огромную роль в моем культурном и этическом формировании.

Настоящего, догматического христианства я, однако, не знал и не понимал, что выяснилось при погружении в среду, где моя детская и юношеская, незрелая христианскость не справилась с ее идейными вызовами. Этой средой стало, как ни странно, русское националистическое движение, а именно тот его сегмент, где в тот момент активно развивались арийско-неоязыческие возрения с критикой «еврейского христианства» и «семитского авраамизма». Так что, парадоксальным образом в моем случае получилось так, что живя в условно мусульманском окружении и несколько лет по инерции потом, я сохранял сильное чувство христианской идентичности, усиленное библейской этикой, а вот став радикальным русским националистом, перестал им быть через несколько лет.

Следующий парадокс заключается в том, что по-настоящему христианство и его логику я открыл для себя, опять столкнувшись с мусульманином и, кстати, опять азербайджанцем — Гейдаром Джемалем. Мощная деконструкция им арийской «восточной метафизики», генонизма-эволаизма и всего того, в чем я на тот момент уже вариался, с противопоставлением им совсем другого измерения авраамизма, которое просто недоступно адептам его критики как «примитивной семитской религии», открыли мне глаза на Ислам. Но также помогли впервые увидеть логику и смысл, и чрезвычайно сильные, у Христианства.

Все это я вспоминаю сегодня, потому что те примерно 1,5 года, когда мне одновременно открылась логика двух этих религий, схожая в своей основе, но кардинально расходящаяся именно в том пункте, который является кульминационным сюжетом христианства, именно он стал для меня главным камнем преткновения и предметом мучительного выбора между ними.

Субъективно, я не видел для себя особых проблем в сугубо догматических вопросах вроде соотношения монотеизма с тринитарным богословием. Главной личной проблемой было — принимать или не принимать идею искупительной жертвы и крестных страданий, то есть, всего того, что христиане отмечают и переживают в последнюю пасхальную неделю.

Для меня то были очень тяжелые и личные переживания, сопряженные с размышлениями о многих метафизических вопросах, и потому сугубо формальные аргументы вроде подлинности или искаженности тех или иных текстов, на которых базируется этот сюжет и культ, или его параллеизма с аналогичными сюжетами в языческих религиях, не могли иметь решающего значения. Иисус, мир ему, был для меня очень личным с детства, и отказавшись от него один раз, из-за инфантиального отрицания (хотя я никогда не становился христохулителем в духе Истархова, а был где-то посередине между взглядом на него как на выдающуюся историческую фигуру и ариохристианской мифологией в духе Ренана), в этот раз я должен был разобраться со значением его личности серьезно.

Окончательный эмоциональный ответ пришел ко мне… во сне. Тот год вообще стал для меня годом снов — снов моих или снов обо мне (так из сна обо мне моего друга, который впоследствии принял Ислам, но тогда еще этому сопротивлялся, я принял решение взять себе имя Харун, ибо в этом сне я выступал как помощник и советник Моисея, мир ему, и потом рассказывал этому другу о содержании разговора с ним). Когда-то я записал содержание всех основных снов в тот год, но сейчас, увы, этот файл утрачен, и его уже не восстановить, как и подробно все эти воспоминания. А жаль, потому что, даже Джемаль, когда я ему рассказывал о своих снах в тот год (многие, многие годы я уже не вижу ничего подобного), проникновенно реагировал: «Да… ну и сны вам снятся…» Но этот сон и его обстоятельства я помню — был какой-то выходной день и я прилег отдохнуть днем на диване, и увидел во сне такого мужицкого, русского иконописного Христа, нагибающегося, чтобы увидеть свое изображение в бочке с водой и вдруг… оттуда высовывается рука и сурово-превосходительно хватает его за бороду и тянет вниз…

Я проснулся в глубоком шоке и мне стало ясно, что это было послание свыше о порочности того архетипического, хрестьянского образа, сидевшего у меня глубоко в подсознании вместо Иисуса реального, мир ему. И через несколько месяцев после этого я уже принял Ислам.

В связи с самим же событием хочу сказать следующее. Конечно, сюжет вхождения в Иерусалим, тайной вечери, молитвы в Гефсиманском саду, суда и диалога с Понтием Пилатом, распятия и крестных мук, погребения, Лазаревой субботы и, в конце концов, воскресения обладают колоссальной эмоциональной энергетикой и силой, разорвать с которыми искреннему христианину, даже склоняющемуся к истинности Ислама, чрезвычайно сложно.

Но следует задать себе основной вопрос о смысле всего этого, согласно церковной же догматике, и его соотнесении с действительностью. Действительно ли космологическая и онтологическая природы мироздания и человека изменились после этого события, если принять его как факт? Стало ли мироздание иным? Стал ли иным человек? Стал ли иным по природе человек, в том числе, вошедший в «Ковчег спасения», как его видит Церковь?

По тяжким, но трезвым размышлениям, мой ответ на все эти вопросы — нет. Ни мироздание, ни сама природа человека нисколько не изменились, в том числе, у тех, кто принял для себя это как миф и культ, и центральный сюжет — и именно поэтому, реальное христианство требует от человека, казалось бы, уже преображенного искупительной жертвой, преодоления этой природы и временами борьбы с ней, точно также как этого требует Ислам.

Так для чего же тогда Богу, согласно христианству, было воплощаться в человеческом теле, принимать муки и смерть, входить в Ад и воскресать, если порядок вещей, заданный при сотворении этой реальности (фитра), остался тем же? И, тем более, тем же, неизменным, согласно истинному Единобожию, остался Бог, которому для того, чтобы понимать и знать Свои творения, не требуется воплощаться в одном из них, ибо, как сказано в Коране (перевод смыслов): «Я ближе к вам, чем яремная вена (т.е. вы сами)«.

Есть множество аятов (Божьих откровений) и хадисов (пророческих преданий), на базе которых глубокие исламские богословы и мистики выстраивают предельно ясную картину соотношения Бога со Своим творением, глубина которой такова, что пасхальный сюжет видится из нее уже как совершенно неуместный.

Однако глубокая личная привязанность к Иисусу и его значимость в ней (и на этот раз у меня) никуда не исчезают. Иисус, забранный из этого мира живым и ожидающий в сокрытии для второго пришествия (во-силах, в которое также верят и христиане), чтобы нанести действительно сокрушительное поражение ветхому миру перед Судом над ним — это убеждение Ислама, которое, конечно же, и соответствует очевидной реальности, в отличие от очень красивой и яркой, но обманчивой картины христианства.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*