Незавершенная революция:

1 — Базовые понятия
2 — Древняя Русь и её продолжение 
3 — Европа и Евразия. Литва и Орда. Малая и Великая Русь

Многими Великороссия считается синонимом Московии, а великороссы, соответственно, московитов. Это не лишено смысла, так как именно Москва собирала великорусские земли, еще под властью Орды, перековывая их население в единую великорусскую народность.

Однако как человек является потомком не только своего отца, чью фамилию он носит, но и матери, соответственно, собирая в себе гены предков со всех сторон, так и великорусы, будучи генеалогически московитами, имеют наследственность и других компонентов, влившихся в них.

В геополитическом отношении в северо-восточной Руси периода зависимости от Орды можно выделить три основных компонента: 1) ядровая для этого пространства Владимиро-Суздальская земля, из которой выделились сперва неустойчивое Владимирское княжество, а впоследствии и державная Москва, сумевшая подмять под себя остальные ее части; 2) Новгородская и Псковская республики, представлявшие собой и геополитических конкурентов Московии, и альтернативную ей модель развития; 3) лимитрофы между основными конкурирующими центрами силы, прежде всего, Московией для Великороссии и Литвой для Малой Руси, как то Смоленское и Рязанское княжества.

Рассмотрим вкратце каждый из них.

Если смотреть на Рязанщину, то ее особенность, по-видимому, обусловила двойная периферийность — как колонизировавшего ее славянского начала, так и автохтонного населения. Со стороны славян это были вятичи — периферийный для Малой Руси компонент, минимально охваченный ее формирующейся городской культурой. Местный субстрат будущей Рязанщины представлял собой пеструю смесь народов — и эрзя с мокшей, объединяемых под именем «мордвы», что у них самих зачастую вызывает протесты, и мещеряки, в последующем — касимовские татары, не ассимилированные русскими (более того, Касым был статусным центром тюркско-ордынского пространства и одно время даже формальным сюзереном Москвы), и даже цнинское казачество.

Немецкий антрополог Г.Гюнтер говорил об особом рязанском расовом типе, о том же писал русский антрополог В.Бунак, называя его дон-сурским, характеризуя как северопонтийский и возводя часть его корней к алано-иранской общности, возможно, через «мордву», частично ассимилированную вятичами. Рязанский характер, особенности рязанских порядков отразились во многих русских поговорках как весьма специфические, но так как наше исследование носит не этнографический, а национально-политический характер, нас интересует, как они отразились на политической специфике рязанцев. А отразились так, что последние отличались буйностью, определенным анархизмом, большими амбициями — не всегда обоснованными. Видимо, именно эти качества делали Рязань упорным соперником Москвы, вплоть до признания литовского сюзеренитета на короткий период в XV веке и даже включения в Великую Литву рязанских Козельска и Ельца.

С присоединением к Москве Рязань становится ее окраиной и фронтиром, т. н. Засечной чертой, что, с одной стороны, объективно было обусловлено ее неспокойной географией и соседством со Степью, но также позволяло перенаправить буйную энергию рязанцев вовне. Собственно, многие исследователи указывают на существенную близость субстрата рязанцев, донских и гребенских казаков, корни которого уходят в южный, исторически северопонтийский региону.

Смоленское княжество, напротив, было органической восточной окраиной Малой Руси (в понимании Стороженко), впоследствии став западной окраиной Руси Великой, и долгое время пробыв их лимитрофом. Здесь субстратом был не фино-угорский, а балтский элемент, и с Балтикой же связана политическая история этого региона. Именно Смоленщина из земель, ставших великорусскими, чаще и дольше всего оказывалась в составе Великого Княжества Литовского и Руського и даже Речи Посполитой — его федерации с Польшей. Впрочем, рассматривать ее на этом основании как их органическую часть неправильно. Смоленщину часто качало то в сторону Московии, то в сторону Литвы, между которыми она лавировала, напоминая в этом смысле современную лукашенковскую Беларусь, лавирующую между Россией и Западом. Это фрондерство Смоленской земли проявляло себя и в дальнейшем — в частности, во время войны 1941–1945 года именно в ней (на территории современной Брянской области) самостоятельно возникла пронемецкая антисоветская Локотьская республика.

С Владимиро-Суздальской Русью, в будущем Московией все более-менее ясно. В отличие от центровой Малой Руси и Новгородско-Псковской республик, в ней были гораздо хуже развиты города и торговля, но в отличие от Рязанщины в ней наличествовали гораздо более сильная княжеская власть и послушное ей население. Слабые буржуазия и земельная аристократия (боярство) и централистский военно-колониальный характер общества и государства (в до-современном понимании) обусловили политическую «генетику» этого ядра Великороссии. Консолидироваться, начиная с Ивана Калиты, оно стало как не просто верный, а услужливый вассал Орды, исправно обеспечивающий сбор и поступление в нее даней с великорусских княжеств, а также подавление любого ропота в них против «татар». В награду за это Московия стала комиссионером, оставлявшим себе маржу с этих поступлений, что позволило ей консолидировать финансовые и земельные ресурсы, подминая прилегающие княжества одно за другим.

Что касается Новгородско-Псковской земли, то сам разговор о ней в контексте Великороссии и великорусской народности в определенных кругах сегодня может вызвать протест.

Во-первых, это земли самой что ни на есть исконной, то есть, «малой» в понимании Стороженко, Руси, а не позднеколонизированной «великой». Более того, именно здесь впервые возникла сама ее древняя государственность, которая по мере продвижения варяжской дружины и династии сдвинулась на юг и утвердилась в Киевской Руси. С этой точки зрения надо оговориться, что Новгород включается в категорию «великой», а не «малой» Руси по основаниям не историческим, а этнотерриториальным, так как его территория и население позже инкорпорировались в этническое пространство Великороссии, а не Украины или Беларуси.

Во-вторых, Новгород (включая Псков как его спутник) был многовековым геополитическим антагонистом Москвы. И учитывая как это, так и то, что их политическая, да и не только, культуры были полной противоположностью друг другу, можно возмутиться — на каком основании Новгород, загубленный Москвой, включается в Великороссию, являющуюся детищем и продуктом последней? Не правильнее ли говорить о Новгородской Руси как отдельной, несостоявшейся, точнее, пресеченной линии развития Руси?

И это тоже отчасти верно, но только отчасти. Принципиальное, одно из важнейших именно для политической природы качеств Новгорода, которое было решительно выбраковано Московией в Великороссии — это его республиканский характер. Русская северная Венеция, олигархическая республика, являющаяся частью единого торгово-культурного пространства с Ганзейским союзом, и при этом торгово-колониальная империя, пираты которой — ушкуйники — первыми со стороны русов стали проникать в Поволжье и на Урал, окончательно канула в лету после подчинения Господина Великого Новгорода Великим Княжеством Московским. Однако именно это подчинение привело к трансформации последнего во многих отношениях, в итоге которой и родилась в дальнейшем Великороссия, Россия. Новгород таким образом можно сравнить с матерью ребенка, но не женой его отца, а плененной и изнасилованной наложницей, генетика и обрывки культуры которой впитал в себя ребенок, воспитанный как сын ее хозяина, давшего ему имя и род.

Начнем с того, что, как показал современный (недавно умерший) русский археолог, историк и лингвист Андрей Зализняк, великорусский язык родился из смешения двух наречий — центральнорусского как части лингвистического континуума единой Руси и восточного славянства, и новгородского, северорусского, согласно реконструкциям на основании многочисленных раскопанных берестяных грамот, имевшего либо праславянскую основу, либо тяготевшего к западнославянской группе языков. Казалось бы, как покоренный Новгород мог оказать такое воздействие на язык государства — победителя? Но тут надо иметь в виду два фактора. Во-первых, инкорпорация Новгорода в Московию происходила не сразу. Его разгром в 1569–1570 гг. Иваном IV стал лишь финальной фазой поглощения, начался же этот процесс при его деде Иване III, который в 1477–1479 гг. не просто сделал Новгород провинцией Московии, но и впервые стал принудительно переселять в нее новгородцев, включая их культурную элиту. Таким образом, этот процесс растянулся почти на век, что для того времени (да и сейчас) является достаточно большим сроком. Во-вторых, новгородские горожане очевидно отличались большим уровнем культуры, чем московиты, выступив таким образом в качестве своего рода культуртреггеров в Московии, особенно в контексте тех процессов, о которых будет сказано ниже.

При сопоставлении общественно-политических реалий Новгорода и Москвы обычно имеется в виду, что первый был республикой, а вторая — княжеским самодержавием. Это правда, но не вся, так как в ту эпоху помимо власти политической существовала власть церковная. И тут получается интересная вещь. В восприятии современных людей республика идет в комплекте со светскостью, а монархия с клерикализмом, особенно, когда речь идет о Московии. Однако тогда все было во многом наоборот. Хотя кафедра великорусского митрополита была во Владимире, а с XV века в Москве (у малорусского — фактически в Вильнюсе, статусно — в Киеве), власть его не распространялась за пределы церковных вопросов, в то время как власть великого князя была почти неограниченной. А вот в Новгороде все было ровно наоборот — власть призываемого князя была весьма ограничена, а вот местный архиепископ в жизни республики играл примерно ту же роль, что в тот момент Папа Римский в жизни католических государств. Правда, была одна особенность — архиепископа в Новгороде избирало местное Вече, после чего митрополит Московский должен был «поставить» его, что происходило автоматически. Но первое, по-видимому, только придавало ему силы, а вот в отношении второго предпринимались попытки изменить это положение вещей, получив от Константинополя известный современным читателям «томос».

Эти планы совершенно не устраивали московских князей, но причины тому были скорее политические, чем духовные. Как и сейчас Москва претендовала на главенство над русскими землями с помощью московской церкви, соответственно, обретение независимости от нее церковью новгородской означало утрату «сакрального права» на эту русскую республику.

Тем не менее, за вычетом этих двух факторов реалии Новгорода были таковы, что его архиепископ фактически играл роль патриарха в отсутствии царя или великого князя. То есть, это был республиканский клерикализм. А вот власть московских князей была самодержавной и по своим установкам весьма антиклерикальной, что продемонстрировала история с начавшейся почти одновременно с присоединением Новгорода русской религиозной фрондой, на которую клерикалами был наклеен ярлык «ереси жидовствующих».

Предметом данной работы является политическая логика и силовые линии политической русской истории, в связи с чем мы не будем подробно развивать теологию данного движения. Отметим лишь то, что любому, кто попытается понять ее непредвзято, станет очевидно, как это очевидно и многим православным авторам, что его образ и характеристики, известные нам из господствующих в русской исторической науки оценок, абсолютно тенденциозны и сфальсифицированы, начиная от самого его названия, заканчивая его содержанием. Начать надо с того, что едва ли можно говорить о нем как о консолидированном религиозном течении со своими догматами и неоспоримыми авторитетами. Скорее речь идет о явлении с весьма широкими и размытыми границами, которое не успели оформиться во что-то большее из-за полуконспиративных условий существования и нехватки времени. Само собой, даже последователи ядра этого направления, не называли себя жидовствующими. Используя современные характеристики их с куда большим основанием можно считать унитарными христианами или авраамическими монотеистами — последнее с учетом того, что в библиотеках их идеологов находили книги не только Маймонида, но и Газали, а также классиков античной философии. Весьма интересно в них было позже уже распавшееся и не встречающееся в русских «сектах» сочетание интеллектуализма с ветхозаветным законничеством.

Понять, как, в какой степени и у кого все это соотносилось сейчас уже вряд ли достоверно можно. Поэтому сосредоточимся на вопросах политической теологии. Так как это направление получило развитие в Новгороде, присоединенном к православной Московии, можно было бы предположить, что инициатива его разгрома исходила от православного самодержавного государя последней — Ивана III.

Но все как раз наоборот. Иван III не только долгое время был настроен к религиозным диссидентам благосклонно, но и вольно или невольно содействовал их распространению в самой Московии. Именно он привез в нее из Новгорода священников-диссидентов Алексея и Денисия, поставив их настоятелями Успенского и Архангельского соборов соответственно, превратившихся в центры сторонников соответствующих идей.

Но кто же тогда требовал жестокой расправы над ними? Прежде всего, новгородский архиепископ Геннадий. Да, надо заметить, что сам он был поставлен уже московским великим князем Иваном. Но на тот момент это обстоятельство еще не было решающим. Многие новгородские архиепископы и раньше были интегрированы в единое церковное пространство Руси и всего православного мира, принимая покровительство московских князей, которых Константинополь рассматривал как политических лидеров Великой Руси. Это не мешало им потом интриговать против тех же владимирских, позже московских, митрополитов и князей, вступая с ними в конфликты — ведь почва под ногами у них была своя, новгородская — суверенная республика, неформальными лидерами которой они по сути были.

Далее, это греческая партия при княжеском дворе, а точнее партия его второй супруги Софии Палеолог, наследницы византийских императоров, лишившихся своих страны и власти, отобранных у них мусульманами-османами. Молодая София была сосватана за овдовевшего Ивана при участии венецианских посредников и даже Папы Римского. После рождения ею сына великому князю — Василия на его пути стоял его наследник, сын от умершей супруги, валашки Елены. Но Дмитрий сперва постепенно оттесняется от отца в результате интриг, а потом «загадочно умирает», освободив дорогу к власти потомству Софии. Кроме нее самой и ее свиты в ее группировку входили два зрелых государственных и религиозных деятеля — Дмитрий и Юрий Траханиоты. И вот они-то стали еще одними апологетами расправы над антиклерикальными диссидентами.

Иван III и София Палеолог

Третья группа — Иосиф Волоцкий и его последователи, известные как иосифляне. Благодаря им, а именно их публичным обличениям и апологетике мы можем лучше понять социально-политические аспекты этого религиозного конфликта и колебаний Ивана III. Помимо призывов к истреблению оппонентов, встречавших сопротивление у многих православных, иосифляне вели полемику с т. н. нестяжателями. Последние призывали к отказу церкви от накопления богатств, в том числе земли у монастырей, в то время как иосифляне яро выступали именно за это.

Это обстоятельство позволяет лучше понять один из мотивов благосклонности Ивана к т. н. «жидовствующим», которые и были вдохновителями нестяжательства, охватившего чисто православные круги. Как уже говорилось, во Владимиро-Суздальской Руси, позже Московии, церковь не была и объективно не могла быть конкурентом княжеской самодержавной власти. Пресловутая «симфония» как равновесие царской и патриаршей властей — это уже продукт поздней Московии, начиная с Бориса Годунова и окончательно с утверждением Романовых, и позже мы рассмотрим и генезис, и характер этих явлений. В изначальной же Московии никакие ни «симфония», ни, тем более, поползновения к «папизму» были невозможны — в ней господствовал абсолютно гибеллинский принцип, идущий от Рюриковией и укрепленный их вассалитетом с Чингизидами.

Неудивительно, что выращенный на этих принципах московский князь не был благосклонен к экономическому, а значит, в будущем неизбежно и политическому, усилению церковной корпорации. Соответственно, понятны и его симпатии как к нестяжателям в целом, так и к пресловутым «жидовствующим» в частности, которые удивительным для многих образом, также были заинтересованы в союзе с государем всея Великая Руси.

Но силы были слишком неравны. Объективно молодому, неорганизованному даже не движению, а разношерстному направлению мысли было сложно конкурировать с мощной корпорацией с многовековой русифицированной традицией, признанной и православным миром, и католическим Западом, к фактору которого мы вернемся позже. Субъективно, позиции церкви усиливались тем, что ее лоббисты имели в полном смысле этого слова доступ к телу Ивана через его супругу и мать его детей Софию Палеолог.

Еще один интересный момент в этой конкуренции проектов — это их геокультурный аспект. Обычно идейные московиты выставляют религиозных диссидентов того времени не только криптоиудейской сектой, но и неким чужеродным космополитическим феноменом, а его противников — защитниками, в том числе, национально самобытного «суверенного православия».

Однако не будем забывать, что Софию сосватали за Ивана из Венеции и Рима. И Юрий, и Дмитрий Траханиоты, насколько можно судить, были сторонниками поздней византийской линии — унии с Римом. Придворным врачом Ивана III был открытый католик и убежденный сторонник унии Никола Булев. Проуниатские или парауниатские настроения были сильны и в православном истеблишменте Новгорода, находящегося между Московией и Литвой с ее западной Русью. Интересно, что в Литву уходили корни идеолога церковно-государственной инквизиции Иосифа Волоцкого. Откровенно апеллировал к опыту католической инквизиции, превознося мудрость «франков», и новгородский архиепископ Геннадий.

То есть, в лице клерикалов мы видим вполне себе прозападную партию, ориентированную именно на западный мейнстрим того времени, и фактически стремящуюся внедрить на Руси католическую социально-религиозную модель. А именно — сильной церковной корпорации, которая благодаря консолидации в своих руках значительных ресурсов обладает возможностями воцерковлять мирян. Альтернативой же ей является по сути протестантская тенденция, противопоставляющая священству «народ Божий», и впервые давшая о себе знать еще в виде новгородского движения стригольников, бросившего вызов новгородскому же церковному истеблишменту, а не московскому князю. Интересно, что в интеллектуальном отношении эта партия была ориентирована на самое передовое для того времени пространство мысли Андалусии, в котором происходил обмен идей и полемика исламских, иудейских и христианских теологов. В геополитическом же отношении ее сторонники, насколько можно судить, лоббировали союз России со странами юго-восточной Европы: Османами, Крымом, Венгрией.

Итак, консолидация Великороссии в унифицированное политико-религиозное пространство, которое при внуке Ивана III и Софии Палеолого окончательно станет Россией, действительно произошла вокруг Московии. Но собственно московской, исконно-московской у нее была, пожалуй, только политическая «генетика». Социально-политико-религиозная же сформировалась под влиянием византийско-западного, парауниатского проекта, частью которого были и «партия Софии», и иосифляне, и новгородский церковный истеблишмент. Новгородский элемент на стадии распада своей политической самостоятельности таким образом влился в единое консолидирующееся великорусское пространство, оказав на его формирование во многих отношениях решающее влияние.

При этом формирование московитской политической общности происходило не только вокруг конкретного геополитического центра, но и вокруг вполне конкретной асабийи, утвердившейся в нем. Эта асабийя сформировалась из стратегического союза московских Рюриковичей в лице князя Ивана III, осколков византийской династии Палеолог, утратившей свою страну, завоеванную мусульманами-османами, и общерусских клерикалов.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*