Незавершенная революция:

1 — Базовые понятия
2 — Древняя Русь и её продолжение 
3 — Европа и Евразия. Литва и Орда. Малая и Великая Русь
4 — Великороссия: Московия, Новгород и лимитрофы. Цезаризм и папизм по-русски. Зачатие России
5 — Иван Грозный: взлет и падение России

События начала XVII в России были одними из интереснейших в ее истории и одними из наиболее важных для последующего хода ее развития. Поэтому неудивительно, что господствующей исторической мифологией они оболганы и искажены, как мало какие другие.

До сих пор эти события называются «Смутой», словом, предполагающим «порядок» тирании как норму, а попытку изменить его как девиацию. Меж тем, если сопоставлять события т. н. «Смуты» с событиями, происходившими примерно в тот же период в Западной Европе, не останется сомнений, что они были русским аналогом революционных движений Нового времени, приведших к ее трансформации в систему зрелого Модерна.

В частности, на рубеже XVI — XVII веков, растянувшись примерно на столетие, происходит буржуазно-национальная революция в Нидерландах, движущей силой которой были — запомним это — голландские пуритане. В середине XVII же века происходит и национально-пуританская, буржуазно-крестьянская революция Кромвеля в Англии. События рубежа XVI — XVII веков в России надо рассматривать в том же историческом контексте, однако, так как в отличие от Нидерландов и Англии они завершились победой сил контрреволюции, сумевших оседлать национальную революцию и украсть ее результаты, обслуживающая их интересы историография сумела интерпретировать эти события так, что их суть до сих пор мало кому понятна.

Это системная проблема — абсолютно революционные, эпохальные движения и силы до сих воспринимаются у нас через призму каких-то лубочных, инфантильно-идиотических ярлыков вроде «самозванец», «семибоярщина» и т. п. Мне неоднократно уже приходилось писать о том, что его восприятием через призму соответствующего ярлыка — «ереси жидовствующих» убито понимание такого грандиозного явления русской духовно-политической истории как аналог пуританского реформизма и арианства, суть которого не видится из-за его ассоциации с «жидами». Так же дело обстоит с навешиванием ярлыков на участников событий XVII века, причем, там эти ярлыки идут прямо таки один за другим.

Революционное движение, пережившее четыре (!) реинкарнации его лидеров-аватар, рассматривается как движение «самозванцев» — «Лжедмитриев». Наряду с этим, они рассматриваются как «польско-литовская интервенция», а борьба с ними как народно-освободительная, при том, что уже «Лжедмитрий II» (еще один ярлык) выступил против «поляков». В то же время «законный правитель» Василий Шуйский для борьбы с ним обратился за помощью к шведам, оплатив услуги их экспедиционного корпуса русскими территориями, отданными по Выборгскому трактату, и будучи свергнут своим народом, закончил жизнь как верноподданный польского короля Сигизмунда III, которому он присягнул. К слову, с последним он взаимодействовал еще будучи законным правителем России — именно в борьбе против «Лжедмитрия II», ряды которого объединили противников обоих монархов.

«Поляки» это тоже сам по себе ярлык, учитывая то, что Речь Посполитая на тот момент представляла собой не национальное польское государство, а транснациональную монархию — федерацию трех народов: польского, литовского и руського (западнорусского, малорусского — предков украинцев и белорусов). Соответственно, кроме поляков и балтов-литовцев, ближайших родственников восточных славян, в мультинациональных силах выходцев из Речи Посполитой — как противников своего короля, объединившихся с русскими революционерами, так позже и правительственных сил — участвовало немало малорусов. Ходкевич, Сагайдачный, Сапега, Вишневецкий, Лисовский и многие другие военно-политические лидеры были не большими «поляками», чем Василий Шуйский, под конец жизни давший присягу Сигизмунду III. Все это была старая руська шляхта, казачьи гетманы, видевшие Малую Русь ее центром, а Великую Русь рассматривающие как ее отбившуюся от рук окраину, которая должна быть возвращена законным владельцам.

Такой же натяжкой является и классификация этих событий как национально-освободительной борьбы на протяжении большей их части — одни местные противоборствующие в них силы воевали против других, причем, поддержки внешних сил искали и те, и другие, не раз меняя союзников и противников. Само противостояние при этом зачастую носило транснациональный характер — как уже было указано, московские и посполитские власти могли совместно противостоять великорусским и посполитским повстанцам, при этом первые привлекли для этого шведские силы, для борьбы с которыми в Россию потом был введен правительственный контингент воюющей с Швецией Речи Посполитой. Больше того, уже после овладения Москвой силами ополчения Минина и Пожарского, которое трактуется романовской историографией как «изгнание интервентов», на созванном ими Земском Соборе на русский престол совершенно легально были выдвинуты и рассматривались и иностранные претенденты: сын Сигизмунда III — Владислав, сын шведского короля Карла IX — Карл Филипп, и выдвинутый связанными с английском капиталом московитскими кругами король Англии — Яков I. Кстати, последнее совершенно не должно удивлять в силу не только укорененности английского капитала и его русского лобби, начиная с «английского царя» Ивана IV, но и той роли, которую эта партия сыграла в финансировании ополчения Минина и Пожарского.

Что касается смены союзников и противников, одно из главных препятствий, которые необходимо устранить для адекватного восприятия этих событий, это их линейное восприятие. В частности, создается впечатление, что всякие русские авантюристы и смутьяны последовательно противостояли законной национальной (хоть и слабой) власти при поддержке интервентов и были таким образом их вольными или невольными пособниками. В реальности же, отец и серый кардинал будущего «законного правителя» России, приведенного к власти ополчением Минина и Пожарского — Филарет был и в лагере этих смутьянов, идеологически поддерживая их притязания в качестве назначенного ими патриарха, и в лагере «поляков», поддерживая избрание русским царем их королевича Владислава, будучи у них в плену. Напротив, движение «Лжедмитрия II» с определенного момента противостояло «польским» притязаниям, мобилизуя своих сторонников под патриотическими и антипольскими лозунгами. Равно, противостоящие вчера друг другу стороны сегодня уже могли сражаться по одну сторону, как это было с болотниковцами и московитскими боярами.

Так какова же было логика событий, которые фактически можно охарактеризовать как Первую незавершенную русскую революцию?

Надо признать, что у раннего Ивана IV помимо государственно-экспансионистской прослеживалась и четкая национал-революционная повестка. Иван легитимизировал свою власть не только как сакрально-династический лидер — потомок Августа, на что он упирал в полемике с Курбским, но и как национально-харизматический вождь, имеющий мандат от народа на борьбу с его внешними и внутренними врагами. Революционный террор Ивана против истеблишмента, обернувшийся массовым террором, опустошил Россию, и роспуск им Опричнины указывает на то, что он и сам, возможно, хотел вернуть ситуацию, если не к моменту до ее создания, то по крайней мере нормализовать свое правление, превратившееся в перманентное чрезвычайное положение. Но продолжил эту политику нормализации уже пришедший к власти после Ивана Борис Годунов — сперва регентом при малолетнем наследнике Дмитрие, а после его смерти (с высокой вероятностью — убийства) — царем по праву избрания, но не по праву царской крови.

Надо сказать, что политика Годунова имела двойственный характер. Если началось его правление с определенного смягчения порядков в государстве и экономической либерализации, то в последующем оно обернулось закрепощением крестьян и усилением репрессий против фрондирующих бояр. Помимо этого двумя важными обстоятельствами его правления были кризис царской легитимности и усиление церкви, которая при нем обретает свое патриаршество. С одной стороны, последнее можно считать кульминацией всей политики, фундамент которой был заложен греческой партией в Московии и лично Софией Палеолог — превращение Москвы в Третий Рим. С другой стороны, надо понимать, что при Грозном не было никакого патриарха, зато его царская власть была бесспорной. Сам он был таким образом интегральным религиозно-политическим вождем с мистическим уклоном — модель гибеллинская, но не гвельфская, и при этом обладал харизматической легитимностью вождя, опирающегося непосредственно на народ в обход элиты. И именно за это народом ему прощалось многое…

Годунов не обладал преимуществами Ивана, но при этом при нем начинали все сильнее давать о себе знать издержки правления последнего. Но так как Годунову их было не за что прощать, это приводило к развитию двух тенденций: с одной стороны, антиугнетательских, освободительных чаяний, с другой стороны, чаяний истинного царя, справедливого вождя, который защитит народ от узурпаторов его власти.

Иллюстрация: Борис Годунов

Феномен так называемых «Лжедмитриев» надо воспринимать именно в этом контексте. Вне зависимости от того, кем был, по крайней мере, первый из них как реальная личность, он гениально сумел аккумулировать в своем образе и политике эти два запроса. Объявив себя чудесно спасшимся царевичем Дмитрием, то есть, законным царем, придя к власти, он при этом стал проводить политику именно в интересах широких слоев народа: амнистия жертвам репрессий, отмена наследственного закрепощения и существенное ограничение личной зависимости крестьян от помещиков, увеличение земельных наделов частных землевладельцев за счет монастырских земель, передача полномочий по взиманию налогов на места, борьба со взяточничеством. Кроме того, новый царь свободно общался со своими подданными, гуляя по городу, что был абсолютно диковинно для Московии, активно рассматривал их жалобы и ходатайства.

Была ли это политика реально выжившего царевича Дмитрия или нет, верил ли тот, кто себя за него выдавал, что является им, или нет, не так важно, потому что эта политика попала в самое яблочко широких ожиданий, что далеко необязательно произошло бы в случае правления исторически достоверного сына Ивана Дмитрия, но стало следствием того, что выдававший себя за него сыграл роль идеального царя. С этой точки зрения вместо заезженного термина «Лжедмитрий», закрепленного в российской историографии при Романовых, я предлагаю говорить о «воображаемом Дмитрие». Подобно концепции «воображаемого сообщества» Андерсона для нее непринципиальна физическая тождественность, а принципиально именно восприятие кого-то в том или ином качестве. Ведь, строго говоря, сегодня неочевидна и реальность Рюриковичей, точнее, физическое происхождение претендентов на это звание от одного реального предка с таким именем, если он вообще был и был именно тем, за кого его принимают. Однако очевидно, что вне зависимости от этого Рюриковичи были реальной силой как «воображаемое сообщество», происходящее от князя Рюрика генетически или только мифологически.

Итак, воображаемый Дмитрий в момент появления и стремительного захвата к власти стал, судя по оказанной ему поддержке и возложенным на него надеждам, стал оптимальным воплощением архетипического идеала справедливого народного царя. Основания ненавидеть нового царя были главным образом у истеблишмента, а именно двух его групп: боярства, для которого он был продолжателем политики абсолютизма, не считающегося с их притязаниями на власть, но с явно сомнительной легитимностью, и православной церкви, за счет имущества которой он проводил свои популистские реформы и которая не без оснований подозревала его в стремлении подорвать ее гегемонию путем как минимум разрешения инославной проповеди и религиозной конкуренции вместо ее монополии, а как максимум — объявления унии.

Воображаемый Дмитрий был свергнут и предположительно убит в результате мятежа, организованного амнистированным им Василием Шуйским, который ударил по уязвимому месту нового царя — «полякам», которые прибыли с ним в Москву и вели себя не самым лучшим образом. Но уникальность его феномена заключается в том, что несмотря на явную сомнительность его личности, популярность его политики и образа, запрос на них, были таковы, что после его (предполагаемого) убийства в результате боярско-церковного переворота, позволили им реинкарнироваться еще несколько раз — в лице тех, кто снова и снова объявлял себя чудесно спасшимся царевичем, и продолжателем его дела.

Иллюстрация: Василий Шуйский

Таким образом, мы имеем дело с широким народно-вождистским движением, для которого конкретная личность царя была всего лишь воплощением его ожиданий. Что показательно, параллельно с ним в ответ на захват боярами власти и убийство народного царя, вспыхнуло стихийное, низовое революционное движение — восстание под руководством Ивана Болотникова. По ее эпичности и колоритности биографии личность последнего легко затмит Спартака — лидера одноименного движения. То ли сам казак, то ли бежавший к казакам, плененный во время похода османами и превращенный в раба на галерах, освобожденный немецкими моряками, живший в Венеции и Германии и вернувшийся на родину, чтобы присоединиться к движению народного царя — чем не сюжет, достойный красочного голливудского блокбастера?

За что боролись народные революционеры? За личную свободу, против закрепощения, за справедливого царя, убитого узурпаторами-боярами, но чудесным образом, как им верилось, спасенного, чтобы вернуть людям свободу и восстановить подлинную власть. Пресловутое «самозванство» в этом контексте должно быть надлежащим образом осмысленно. Проблема в том, что люди жаждали лидера, который станет персональным воплощением их чаяний, но продолжали считать, что такой лидер должен быть только царской крови, веря в то, что бояре пытаются погубить его и присвоить его власть. С одной стороны, это позволяло таким лидерам самым невероятным образом «воскресать» — точнее, под их видом выдвигаться новым вместо убитых. С другой, на фоне неизбежных сложностей и поражений вера в чудеса начинала исчезать и на смену слухам о чудесном спасении царя приходили слухи, что царь ненастоящий.

Все это в конечном счете приводило эти многочисленные движения (четырех «Дмитриев» и Болотникова) к кризису легитимности. Не лучшим образом с ней обстояло дело у «легитимной власти», которая после череды предательств и свержений была представлена т. н. «семибоярщиной». Народная, национальная революция, которая должна была завершиться установлением воплощающей ее устремлений власти, после неоднократного свержения и кризиса легитимности этой власти зашла в тупик. В этот момент — уже на ее излете страна действительно оказывается охваченной анархией, смутой, усугубленной разгулом иностранных военных контингентов и просто банд.

Реальный смысл военного ополчения, инициированного князем Пожарским при поддержке нижегородских деловых кругов и их английских партнеров, это не столько «национально-освободительное движение», сколько хунта. Но не в левацком понимании «кровавой хунты» и т. п., а в классическом — хунты как воинской аристократии, в условиях хаоса берущей на себя ответственность за наведение порядка в стране. Будучи одной из многих национальных русских вооруженных групп на тот момент, в политическом отношении армия Пожарского была уникальна тем, что смогла, выдвинувшись по Волге из Нижнего Новгорода, укрепиться в Ярославле и создать в нем эффективное правительство. Оно не просто захватывало территории, но и организовывало на них администрацию, осуществляло успешную дипломатию как внутри страны с потенциальными союзниками, так и вне ее — с целью лишить поддержки своих противников и замкнуть все внешние отношения на себя.

Таким образом, хунта Пожарского победила не столько на полях сражения — это было уже следствием, а благодаря эффективной консолидации в своих руках ресурсов и дипломатической нейтрализации противников. Взятие ей под контроль Москвы играло скорее символическую роль чем определяющую, а анализ поведения посполитского экспедиционного корпуса во главе с руським шляхтичем Ходкевичем позволяет сделать вывод, что он не цеплялся за Москву до последнего (на это были обречены только отряды, блокированные в Кремле), а уйдя из нее, продолжил воевать еще на множестве фронтов, как России, так и за ее пределами.

Установив контроль над столицей страны, лидеры хунты в лучших традициях хунт не стали присваивать себе власть, а поставили задачу установить и легимизировать таковую через учредительное собрание — Земский собор.

Как было указано ранее, совершенно свободно на выборах нового царя были выдвинуты кандидатуры иностранных претендентов. Это и согласие их участвовать в этих выборах свидетельствует о том, что на тот момент такие региональные державы как Речь Посполитая или Швеция были заинтересованы не в военной оккупации России, а в ее стабилизации, осуществляемой Временным правительством, и достижении в ней своих целей политическим, а не военным путем. В целом, надо понимать, что на тот момент для Старого света, еще не принявшего форму мира суверенных государств-наций, династическая транснациональность была в порядке вещей. Не была исключением, как мы видим, и Россия, являвшаяся ее частью, вопреки образу, который ей создают сусальные патриоты. Более того, как показал позже опыт с приглашением Вильгельма Оранского на британский престол, иностранное происхождение монарха вкупе с сильными национальной элитой и обществом, могло быть фактором, способствующим учреждению ограниченной, конституционной монархии.

Однако именно этого сильного, а точнее зрелого общества и его элиты в России и не было. Иначе трудно объяснить тот факт, что новым царем был избран не один из военных лидеров, не человек царской крови и не влиятельный иностранный монарх на договорных (конституционных) условиях, а ничем не примечательный сын находящегося в посполитском плену «воровского патриарха» (поставленного патриархом «тушинским вором» — «Лжедмитрием II») Филарета.

Военной силой, поддерживавшей Романова, были казаки, но очевидно, что в таких сложнейших условиях учреждения нового государственного консенсуса, без влиятельнейшей политической поддержки этого для успеха было недостаточно…

Как было указано выше, Иван Грозный пытался быть интегральным религиозно-политическим имперско-народным вождем, встречая в этом качестве сопротивление представителей как боярских, так и церковных кругов. С его смертью эта интегральность распалась на несколько разнонаправленных элементов. Годунов, будучи царем из бояр, вел с боярством дела пряником и кнутом. Для того, чтобы устойчиво стоять над ним, как Иван, ему не хватало легитимности царской крови, для того, чтобы быть первым среди равных — эгалитаризма. Но Годунов снискал себе расположение церкви, в частности, учреждением Патриаршества, роль которого наши современники сейчас могут оценить на фоне борьбы вокруг украинского томоса (результатом которого, кстати, стало учреждение даже не Патриаршества, а только Митрополии).

Церковные лидеры, очевидно, были одним из игроков в событиях начала XVII века наряду с харизматическими военно-политическими лидерами разного рода, полевыми командирами и боярством. Как уже было сказано, Михаил Романов был сыном Филарета, а тот в свою очередь — одним из двух, наряду с казанским Гермогеном, видных церковных деятелей той эпохи. При этом, Гермоген был принципиальным борцом с «поляками» и «официальным» патриархом, поставленным Шуйским, а Филарет  —  патриархом параллельным. Таковым его сделал первоначально второй воображаемый Дмитрий в своем Тушинском лагере, по локации которого в историографии романовского государства его обозвали «тушинским вором». Таким образом, если второй воображаемый Дмитрий был «тушинским вором», то Филарета стоило бы считать, «воровским патриархом». И, опять же, интересен символизм — в кругах сегодняшней РПЦ бывшего местоблюстителя ее патриаршего престола Филарета Денисенко, впоследствии самовольно основавшего и возглавившего Киевский Патриархат в независимой Украине, считают за это самосвятом и еретиком. Однако кем же тогда считать митрополита, принявшего сан патриарха из рук «самозванца» и «вора», по официальной церковно-самодержавной версии? Да еще и потом, сидя в Польше, призывавшего возвести на престол освобожденной от поляков Москвы польского королевича? Тем не менее, все это не помешало его сыну признать вернувшегося из Польши в Россию отца ее официальным патриархом, хотя сегодня за то же самое Московская Патриархия обвинила Константинопольский Патриархат в узаконивании раскола и ереси. То есть, вопреки сусальной славянофильской легенде о симфонии властей в Московской Руси при Романовых до Петра, с их приходом власти и царская, и патриаршья власти оказались в руках одной семьи — то ли воровской патриарх Филарет проложил дорогу к власти сыну, то ли тот узаконил патриаршество отца.

Иллюстрация: царь Михаил Романов

Есть еще одна причина, которая позволяет считать церковный фактор ключевым не только в восхождении, но и в политике Романовых. Нет сомнений в том, что во всех этих событиях православие играло важную мобилизующую и маркирующую роль для определения свой-чужой. Действующими лицами со стороны «поляков», игравших роль раздражителя для всех русских в этих событиях, в значительной степени были природные выходцы из Руси, считавшие себя русинами. Но это были представители другого культурного круга — западнорусского, малорусского, которые, даже если не были униатами, в культурном отношении существенно отличались от великорусов. Для великорусской национальной стихии таким образом православие воспринималось как культурно-идентифицирующий фактор, и церковные лидеры эффективно использовали его для противостояния потенциальной униатской угрозе, исходящей из Речи Посполитой. Но надо понимать, что стихийное великорусское православие (древлеправославие) и интересы церковной корпорации в России были неидентичны. Последняя никогда не была великорусской или национальной в полной мере, будучи исторически связанной с греками и поддерживая интенсивные интеллектуально-корпоративные связи с малорусскими церковными кругами, несмотря на отторжение последних в Московии. Этим-то кругам через некоторое время и дал зеленый свет на уничтожение великорусского древлеправославия Алексей Михайлович, но ведь делалось это самой церковью, московским патриархом Никоном. Таким образом, эту реформацию никак нельзя представить как самоволие цезаристской власти, напротив, скорее «цезари» Романовы были изначальным проектом той клерикальной партии, которая в итоге закономерно «зачистила» великорусское древлеправославие.

Великорусская национальная стихия, проявившаяся в низовых военно-политических движениях, в частности, в противостоянии малорусским амбициям, несмотря на видимость победы, в итоге оказалась политически неоформленной и проигравшей. По своей сути эта стихия изначально вдохновлялась царским архетипом, и показательно, что ее наиболее мощный выразитель — первый воображаемый Дмитрий был настроен антиклерикально (но не антирелигиозно), проводя реформы, противоречащие интересам церковной корпорации. Этот первый воображаемый Дмитрий был свергнут боярами при поддержке церковных кругов, в том числе, по обвинению в его неправославности на основании несоблюдения московских обычаев, так как он долгое время прожил в Речи Посполитой. Забавно, однако, что это не помешало тем же самым кругам через какое-то время принять реформы, вырвавшие эти обычаи с корнем, как и позже принять царя (Петра I), запрещающего им следовать, в отличие от первого воображаемого Дмитрия, который никому ничего не навязывал и не запрещал. Да, в итоге и церковь, и боярство будут ликвидированы Петром I как самостоятельные корпорации, да и реальная династия Романовых вскоре пресеклась, а та, что продолжила существовать под их именем после, имела к ним примерно такое же отношение, как они к Рюриковичам. Однако в долгосрочной перспективе клерикальную партию можно считать выигрывшей от этих реформ. Ведь, пусть и с бюрократическим Синодом во главе, как религиозная корпорация она сохранила абсолютную монополию на русских. А то, что эта монополия для большинства русских свелась в основном к ритуально-обрядовому церемониалу, так кто сказал, что ей было нужно что-то большее?

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*