Незавершенная революция:

1 — Базовые понятия
2 — Древняя Русь и её продолжение 
3 — Европа и Евразия. Литва и Орда. Малая и Великая Русь
4 — Великороссия: Московия, Новгород и лимитрофы. Цезаризм и папизм по-русски. Зачатие России
5 — Иван Грозный: взлет и падение России 
6 — «Смута» — несостоявшаяся национальная революция 
7 — Асабийя Романовых — Могильщик Великороссии
8 — Колонизация России и «похищение Европы» 
9 — Колониальная империя и антиколониальный фронт 
10 — «Русская матрица» и «общерусский народ» 
11 — Дворянская нация и Готторпское государство 
12 — Химера «Русской идеи» и несостоявшаяся национализация 
13 — Временное правительство и Учредительное собрание. Либералы, народники, большевики

«Гражданская война» — еще один не самый удачный термин из употребляющихся для обозначения ключевых событий российской истории. В данном случае применительно к военно-политическому противостоянию, имевшему место в бывшей Российской империи около второго десятилетия XX века.

Да, в общем виде понятие «гражданская война» принято использовать для обозначения войны «братоубийственной» или «междоусобной», то есть, внутри каких-то страны или народа. И в этом смысле данное понятие для конвенционального определения этих событий с рядом оговорок использовать можно — в отличие от таких сусальных и тенденциозных понятий как «жидовствующие», «воры», «раскольники» и т. д.

Но все же, его некритичное принятие и восприятие весьма существенно сбивает оптику рассмотрения этих событий. Особенно с учетом того, что в пакете с этим определением почти всегда идет ее рассмотрение как «войны красных и белых», разве что с добавлением таинственных или экзотических «зеленых», а на периферии еще и всяких петлюровцев, мусаватистов, дашнаков и басмачей.

Говоря строго, эта война случилась на развалинах страны, где не было граждан — в Российской империи, как мы помним, были подданные, и в отличие от какой-нибудь Британии того же времени, разница в этих понятиях была далеко не только формальной. Чисто юридически граждане появились в последние полгода существования этого государства или, точнее, предсуществования нового — которое должно было быть создано Учредительным собранием. Причем, уже в период его подготовки стало понятно, что хотят этого не все. Одни — большевики ориентировались на альтернативный представительный орган — советы, решив, что вся власть должна принадлежать им, и таким образом, новое государство должно стать советским. Другие — февралисты, то есть, силы, изначально оседлавшие восстание и переворот, свергнувшие царя, тоже, как могли откладывали этот момент, понимая, что решающий голос на Учредительном собрании может оказаться совсем не у них. Новое, гражданское государство пытались создать получившие большинство голосов на выборах в Учредительное собрание социал-демократические, федералистские и национальные силы: народники (эсеры), социал-демократы (меньшевики) и аналогичные им партии национальных окраин. Благодаря их большинству Учредительное собрание провозгласило новую Россию демократической федеративной респубикой и призвало к ее выходу из идущей войны, которую «февралисты» собирались продолжать до победного конца.

Однако создать новое гражданское государство не получилось. Одни его противники — большевики, захватившие власть в Петрограде и ряде других городов, заявили о непризнании решений Учредительного собрания и разогнали его. Другие воспользовались этим как поводом для создания вооруженных сил, противостоящих большевизму, но отнюдь не с целью возвращения власти Учредительному собранию, хотя на словах и апеллировали к нему. Инициаторы создания этих вооруженных сил еще до захвата власти большевиками также были нацелены на достижение своих политических целей вооруженным, а не парламентским путем, что проявило себя и на съезде офицеров в Могилеве еще в мае 1917 года, и в попытке военного переворота генерала Корнилова в августе того же года.

Первая группа военных антагонистов получила известность как красные, вторые как белые. Но надо понимать, что кроме военного сопротивления большевикам, лидеры которого, иногда формально признавая необходимость созыва Учредительного собрания, планировали наводить порядок сами, было еще и гражданское сопротивление. Не в том смысле, что мирное или ненасильственное — нет, оно тоже было вооруженным, так как иначе сопротивляться тем, кто вооруженным путем пытался установить свою диктатуру было нельзя — а в том смысле, что его точкой сборки был не офицерский корпус, а гражданское общество.

Первым подобным ответом на большевистский переворот стал созданный в июне 1918 года Комитет членов Учредительного собрания (Комуч) — политически общероссийский по своему статусу, но фактически локализованный в Волго-Уральском регионе. На фоне неудач Комуча в сентябре 1918 года в Уфе было созвано Государственное совещание, на которое прислали своих представителей многочисленные региональные и национальные государственные образования, отказавшиеся признавать власть большевиков. Оно сформировало новое Временное правительство — до созыва Учредительного собрания — известное как «Уфимская директория». Политическими инициаторами и руководителями этих проектов изначально были эсеры, а вот ударными военными силами — Чехословацкий легион и антибольшевистские русские офицеры. Последние в итоге осуществили против этого Временного правительства переворот, поддержав в качестве «верховного правителя России» адмирала Колчака.

Помимо общероссийского Комуча победители на выборах в Учредительное собрание и носители идеи гражданского государства в ответ на захват власти большевиками начали создавать республиканские образования в ряде регионов. Таковы были, в частности, Вятская республика, созданная теми же эсерами на территории второй по численности губернии бывшей Российской империи или Северная область, созданная на территории Архангельской и Мурманской губерний эсерами при участии кадетов, опираясь на лояльных русских офицеров, кавказскую Дикую дивизию и экспедиционный корпус Антанты, а также Временное областное правительство Урала (В. О. П. У.), созданное в Екатеринбурге эсерами, кадетами и меньшевиками и контролировавшее Пермскую губернию, части Вятской, Уфимской, Оренбургской губерний.

Это государственные образования республиканского или регионального характера, возникшие в великорусских землях.

Казаками были созданы свои государственные образования, а также образования, союзные с соседними народами: Донская республика(Всевеликое Войско Донское), Кубанская народная республикаЮжноуральская республиканская федерация казаков, башкир и казахов, в которую влилось Оренбургское казачье войско.

Национально-государственные автономии были провозглашены в ТуркестанеБашкирии, забулачной Казани (штат Идель-Урал).

А вот ряд народов уже провозгласил независимые от России национальные государства: независимое Королевство Финляндия, Польскую Республику, Украинскую Народную Республику, Белорусскую Народную Республику, Эстонскую Республику, Латвийскую Республику, Литовское государство, Молдавскую Демократическую Республику, Горскую Республику, Грузинскую Демократическую Республику, Демократическую Республику Армения, Азербайджанскую Демократическую Республику. Поэтому, как минимум по отношению к последним применительно к этой войне куда уместнее говорить как о национально-освободительной, а не гражданской. Гражданами Советской России они не были, Российская империя прекратила существовать, демократическая федеративная Россия, частью которой они были готовы стать, не состоялась. В итоге они создали свои независимые государства, и то, что последовало после этого, с полным основанием можно квалифицировать как их борьбу за свою независимость, а после поражения в ней — как оккупацию. И возразить на это тем, что в них тоже были свои большевики, будет сложно — ведь последние победили не во внутринациональной борьбе, а утвердившись на штыках российской Красной армии.

Итак, если говорить о сути этих событий, вполне уместно говорить о Великой войне асабий, членов которых во многих случаях едва ли можно рассматривать как сограждан, а также войне проектов, учитывая то, что речь идет о реалиях массового поздне-модерного общества.

Эти асабийи и проекты были как национальными, так и интернациональными. Начнем их рассмотрение с последних.

Казалось бы, тут все просто — это асабийя и интернациональный проект большевиков. О нем отдельный разговор еще впереди, поэтому здесь укажем, что нет — не только он. По сути, в борьбе с интернациональным коммунистическим проектом и его асабийей формируются не менее интернациональные антикоммунистические асабийя и проект.

Следует понимать, что для проекта чисто национального партийные или идеологические соображения вторичны по отношению к национальным. Подобными проектами, например, были проекты генерала Маннергейма, который, будучи противником коммунистов, добившись от них независимости Финляндии, прекратил против них войну, или Ахметзаки Валидова, который вступил в союз с советской Россией, чтобы сохранить автономию Башкирии от посягательств Колчака (в отличие от башкирских сил Курбангалиева, которые продолжили воевать с последним против них и далее присоединились к антикоммунистической эмиграции), таковы были соображения т. н. «национал-коммунистов» вроде Михаила Грушевского или Ованеса Качазнуни, которые после поражения их независимых национальных проектов присоединились к российским коммунистам, чтобы добиться своих национальных целей.

Схожие соображения были у русских экс-белых, которые перешли на сторону большевиков, признав в них в итоге «собирателей и защитников России» — позиция, которая получит название «сменовеховства» или «национал-большевизма». Другая часть белых, таких как генерал Деникин, не приняв власти красных, из тех же соображений все же будет воздерживаться от противостояния им на стороне тех, кого будет рассматривать как «врагов России». А вот представители начавшего формироваться в той войне интернационального антикоммунистического проекта поставят на первое место борьбу с коммунизмом, и любые национальные проекты будут рассматривать только под ее углом, считая их реализацию возможной и уместной только после победы над коммунизмом — в союзах с кем угодно и на вытекающих из них условиях.

В принципе, ровно так на стадии революционной борьбы и до захвата власти в России думали и сами последовательные, идейные красные — представители их большевистской асабийи. Могущество России, расширение и сохранение ее территорий, ее успехи не только не будут представлять для нее никакой ценности, напротив, они будут рассматриваться как препятствия для достижения их целей, методом которого будет избран девиз: чем хуже (для этой России), тем лучше (для большевиков, и их России социалистической). Представители радикальной антикоммунистической асабийи станут зеркальным отражением такого подхода, сформулировав свой аналог ленинского тезиса в старорусском стиле. Когда принявший власть коммунистов патриарх Сергий заявил советским властям, что будет молиться за них, ибо «ваши радости — наши радости», непримиримые антикоммунисты в зарубежной русской церкви вывели по отношению к советской России обратную формулу: «ваши радости — наши горести, ваши горести — наши радости».

Формирование двух этих антагонистических интернациональных асабий и проектов на полях их великой войны в России и на ее окраинах будет иметь весьма важное значение для политической истории XX века. В частности, с ним связано зарождение фашизма не как простой совокупности национальных проектов, но как интернационального проекта, имеющего радикально-антикоммунистическую направленность. Это обстоятельство крайне важно понять в контексте размышлений о русских эсерах или их нерусских аналогах вроде петлюровцев или валидовцев как представителях национальных проектов. Политическая, республиканская локальность, национальность — в пику коминтерновской мегаломании и догматизму, помноженные на социализм — это разве не то же самое, что национал-социализм или фашизм? Нет, не то же самое — это отправная точка, из которой можно было придти к данному пункту назначения, и на примере таких людей как русский эсер Савинков, восхищающийся уже фашистом Муссолини, мы видим, что это было возможно. Но, все же не обязательно.

Кемализм, сионизм, польский социализм Пилсудского и даже сам итальянский фашизм Муссолини периода его политического одиночества в Европе — все они были национальными революционными проектами. Реальность же фашизма как интернационального проекта возникнет с созданием Антикоминтерновской лиги, что стало возможным только после появления нацистской Германии. Само же ее появление стало результатом антикоммунистической мобилизации, на первом этапе которой захват Германии красной интернациональной асабийей сорвало коалиционное правительство руками добровольцев — идейных антикоммунистов, а на втором этапе из их числа и в результате их радикализации и политического и идеологического оформления возникла асабийя национал-социалистов.

Так вот, драйвером этих событий выступила именно Великая война асабий в бывшей Российской империи, а зачинщиками соответствующей асабийи в Германии в немалой степени были представители родившейся на фронтах этой войны асабийи немецких и русских антикоммунистов. Будь то немецкие фрайкоровцы, которые вместе с русскими военными в составе армий прибалтийских государств или гетмана Скоропадского сражались против коммунистов в Балто-Черноморском регионе, или самих русских белоэмигрантских кругов в Германии, которые в тесном общении с немецкими антикоммунистами, своими недавними братьями по оружию, будут способствовать радикализации их антикоммунистических и антиеврейских установок. Русские радикальные антикоммунисты (непримиримые белые) становятся частью именно интернациональной асабийи — Белого или Черного Интернационала, авангардом которого в 30–40-х гг. XX века станет нацистская Германия, как большевистская Россия станет авангардом Красного Интернационала (на первом этапе — Коминтерна). И именно под этим углом следует воспринимать то обстоятельство, что такие русские придут в Россию вместе с немцами воевать против красных русских, как в первую «гражданскую войну» красные немцы в виде «латышских стрелков» пришли в нее, чтобы воевать с красными русскими против белых русских (немалая часть которых была немцами в этническом отношении).

Иначе обстояло дело с представителями национальных проектов — как нерусских, так русских. Их, как уже было указано, характеризует концентрация именно на национальной, иначе говоря, локальной повестке и противостояние интернациональным идеологическим фанатикам в лице большевиков. Такие силы де-факто следует рассматривать как национал-демократические или республиканские, причем, как в тех случаях, когда они сами выпячивали свою национальность, так и в тех, когда она не была ими прямо обозначена, но следовала из их ориентации на решение локальных задач и противостояние интернационалистическому гегемонизму большевиков.

Демократические силы на русских территориях, которые становятся синонимами великорусских в условиях, когда украинские и белорусские силы (и даже казачьи, как видно) явно обозначили свою нерусскую национальность, являются примером второго рода. Но что интересно и показательно — платформа этих сил была регионально-республиканской, а не этническо-общерусской. Если республики на нерусских территориях прямо определяли себя как Украинская, Белорусская и т. п., то республики на русских территориях позиционировали себя как Вятская или Сибирская. Ни одной «Русской» республики — ни общерусской, ни региональной не создали ни белые, ни красные русские. И те, и другие позиционировали свои государственные формирования как российские, подразумевающие их мультэтнический характер. Но даже буферное («гибридное», как сейчас бы сказали) государство, созданное коммунистами из тактических соображений — Дальневосточная Республика — не было названо русским (как например арабские республики Египет, Сирия, Ирак и т. д.).

Это, конечно, факт фундаментальнейшего характера, особенно если сравнивать его с событиями, разворачивавшимися в то же время на обломках другой схожей империи — Османской, где в борьбе возникла и отстояла свое существование именно национальная Турецкая Республика.

То есть, как видно, этнический русский национализм, несмотря на наличие в недавнем прошлом представлявших его партий вроде Всероссийского Национального Союза, в критический момент для проявления субъектности нации в принципе отсутствует как самостоятельная сторона военно-политического противостояния. Поэтому государственные и военно-политические образования, русские по своему фактическому наполнению, позиционируют себя либо как имперско-российские, либо как республиканско-региональные в отличие от национальных республик нерусских народов. Это верно и в случае с формированиями, в названии которых присутствовали эпитеты «русский» или «национальный», вроде Русской армии или созданного уже в эмиграции Русского совета или подпольного Национального центра, которые подразумевали под ними имперские задачи, а не цель построения пост-имперского национального государства, как это делал Мустафа Кемаль.

В таких условиях победа центростремительных русских сил над локальными русскими силами может показаться безальтернативной. Но не все так очевидно.

Не будем забывать, что по сути эти центробежные силы, представленные создавшими локальные республики русскими эсерами и их инонациональными аналогами, победили на выборах общероссийского масштаба в Учредительное собрание, в то время как большевики получили на них лишь 24% голосов.

Соотношение военных сил большевиков и их противников на первом этапе можно оценить примерно аналогично. Но проблема заключалась в том, что если большевики действовали как единая сила, то их противники были разобщены. Но что же было главной причиной этого разобщения?

Маршал Маннергейм — создатель независимой Финляндии, который как бывший русский офицер был небезразличен к судьбе России, лоббировал предоставление белым для похода на Петроград финских сил, которые могли составить от нескольких десятков тысяч до ста тысяч бойцов, критично важных на этом направлении. Условием этой помощи, особенно с учетом того, что Маннергейм не был единоличным правителем страны, а зависел от ее коллективного руководства, было однозначное признание белыми лидерами независимости Финляндии. Однако Русское политическое совещание не только отказалось это сделать, но и потребовало от Парижской мирной конференции не признать независимости государств (кроме Польши), выделившихся из границ России по состоянию на 1914 год.

Герерал Маннергейм

Переломным моментом в войне стало установление большевиками контроля над Украиной. Ее независимость провозгласили те же силы, что ранее провозгласили автономию — украинские национальные коллеги российских эсеров. И как в случае с российскими эсерами в Комуче царские военные, призванные защищать новую республику, в лице генерала Скоропадского, совершают переворот. При поддержке немцев Скоропадскому удается на непродолжительное время создать свой Гетманат, но первый клин между военными и украинским национально-революционным движением уже был вбит. В свою очередь русские офицерские кадры, на которые планировал опереться гетман Скоропадский, рассчитывая на их благоразумность, этих надежд не оправдали и начали саботаж любой украинской государственности вообще в пользу имперско-реваншистского проекта генерала Деникина. После ухода немцев гетманат Скоропадского свергается сторонниками Украинской Народной Республики, но в этой череде переворотов происходит дезорганизация сил, способных защитить Украину от поглощения большевиками. К примеру, в упомянутой ранее Финляндии этого не произошло — там генералу Маннергейму, несмотря на его армейское прошлое, консервативные взгляды и расхождения с лево-демократическими финскими националистами, хватило мудрости не устраивать путчи, рассчитывая на имперское офицерство, а сохранить национально-государственное единство перед лицом смертельной угрозы.

На восточном фронте фатальными оказались последствия разрушения коалиционного потенциала республиканско-национально-областнических сил в результате военного переворота Колчака, вошедшего в роль «верховного правителя России». Так, когда силы сибирских регионалистов и эсеров, воевавшие в союзе с ним, но под своими бело-зелеными знаменами и под оперативными командованием своего лидера генерала Пепеляева, выбили большевиков из под Перми и планировали развить наступление на советскую Россию, Колчак, не доверяя их идейно чуждому настрою, сорвал эти планы. Его же попытка упразднить Башкирскую Республику, силы которой воевали в составе антибольшевистской коалиции, приведут к их переходу на сторону большевиков, которые оперативно признали Башкирию и после этого стали признавать другие республики, чтобы развить этот успех. Тем временем, Деникин не только не хотел и слышать о подобном признании, но недвусмысленно давал понять лидерам и сторонникам всех подобных республик, что займется ими тут же, как только покончит с большевиками.

Действуй белые военные силы в первую очередь как антикоммунистическая сила, и они могли бы стать боевым костяком армий и гарантами победы широкой антибольшевистской коалиции. Собственно, в такой логике действовали тысячи русских офицеров, сражавшихся в составе армий региональных и национальных государственных образований, подчиняясь их политическому руководству. Однако такие люди среди русского офицерства, принявшего участие в этой войне, составляли явное меньшинство. Авангардом же белых сил были лидеры и офицеры вроде Деникина и Колчака, которые рассматривали Белую армию как силу не просто антикоммунистическую, но имперской реставрации — необязательно монархической, но непременно имперской. Собственно, именно эти силы в свое время поддержали февраль, рассчитывая сохранить империю ценой монархии, попросту не понимая глубинного характера начинающейся революции, которую они пытались оседлать.

Эта революция — русская в первую очередь — могла быть либо регионально-национальной, либо централистско-имперской. Первое требовало поддержки широкой коалиции гражданско-республиканских сил кадровым офицерством, как немецкие военные в тот момент поддержали Веймарскую республику. Во втором же формате одним имперским гегемонистам — белым пришлось конкурировать со вторыми — красными.

Что же обусловило победу красных над белыми в нише русского имперского проекта? Рассмотрим три основные фактора в порядке возрастания их значимости.

1. Социальная база

Мы помним, что в Пугачевском восстании крестьяне не играли роли решающей боевой силы повстанцев, в силу чего характеризовать его как крестьянское неуместно, однако, стали колоссальным фактором, дестабилизировавшим систему. В т. н. гражданской войне они сыграли примерно ту же роль, но только пугачевцы воспользоваться этим фактором не смогли, точнее, его было мало для их победы, а большевики смогли, потому что у них присутствовали и другие факторы.

Крестьянство должно было и могло стать социальной базой партии ориентированного на него народнического социализма — эсеров. Однако эсеры из соображений сохранения демократической учредительной коалиции отказались от немедленного безвозмездного изъятия всех земель у помещиков. Этим не преминули воспользоваться большевики для наступления на их социальную базу, в том числе, используя для этого своего троянского коня — т. н. левых эсеров или социалистов-интернационалистов. Бродящее, вышедшее из берегов крестьянство, особенно его наиболее обездоленная часть во все еще крестьянской стране оказалась серьезным дестабилизирующим фактором в стане противников большевиков. Это прямо играло им на руку, хотя надежной опорой их власти после ее установления, крестьянство тоже не стало. Впрочем, они его в этом качестве никогда и не воспринимали, в чем и заключалось их отличие от эсеров. Большевики делали ставку на городских промышленных рабочих и беднейшие слои крестьянства, рассматривая последних как троян рабочего класса в крестьянской среде и фермент ее разложения. Столкнувшись с политикой военного коммунизма и продразверсток, те крестьяне, которые еще недавно могли испытывать иллюзии на сей счет, поймут отношение к себе большевиков, и тогда начнутся крестьянские восстания вроде Тамбовского, поднятого «левым эсером» Антоновым. Но будет поздно — использовав крестьянство для разложения враждебного порядка, после установления своего большевики найдут на них управу продразверстками и карательными операциями с применением боевых газов. В дальнейшем крестьянство станет для них ресурсом — экономическим, через изъятие хлеба для осуществления индустриализации, и демографическим — для пополнения пролетариата и как пушечное мясо в будущей мировой мясорубке. Соответствующим будет и отношение крестьян к этой власти — если крестьянские «янычары», воспользовавшиеся запущенными для них социальными лифтами, станут одной из надежных опор этого режима, то носители корневой крестьянской ментальности, и даже зачастую их потомки, затаят по отношению к ней чувства, которые выразят писатели-деревенщики вроде Астафьева.

2. Свежая кровь для новой империи

Этнический фактор большевизма часто является предметом спекуляций со стороны тех, кто пытается выставить его не как феномен русской истории, но как некое чужеродное явление. Конечно, в первую очередь речь идет о еврейском вопросе. Весьма существенное присутствие этнических евреев в среде большевистских функционеров всех уровней и руководителей карательных структур даст многим основания говорить о коммунистической революции как о еврейской, а не русской.

О роли, которую евреи сыграли для революции, достаточно откровенно скажет сам Ленин, который, к слову, имея одного еврейского прадеда-выкреста, евреем считаться не может ни по галахическим, ни даже по Нюрнбергским расовым законам:

“Евреи составляли особенно высокий процент (по сравнению с общей численностью еврейского населения) вождей революционного движения. И теперь евреи имеют, кстати, ту заслугу, что они дают относительно высокий процент представителей интернационалистского течения по сравнению с другими народами.

…Большое значение для революции имело то обстоятельство, что в русских городах было много еврейских интеллигентов. Они ликвидировали тот всеобщий саботаж, на который мы натолкнулись после Октябрьской революции… Еврейские элементы были мобилизованы после саботажа и тем самым спасли революцию в тяжелую минуту. Нам удалось овладеть государственным аппаратом исключительно благодаря этому запасу разумной и грамотной рабочей силы”.

Так является ли это основанием, чтобы отрицать «русскость» большевистской революции? Что ж, если так, то пусть те, кто из-за этого отказываются считать ее русской, откажут в праве на русский характер и Московскому государству, создававшемуся при активном участии десанта Палелог и Траханиотов, зачистивших русских вольнодумцев; и государству Ивана Грозного, значительную часть Опричнины которого составляли крещенные тюрки, усмирявшие русских бояр и простолюдинов; и Романовым, искоренявшим великорусский уклад с черкасами и литвинами; и Петру I, строившему свою Империю руками западноевропейских специалистов, и фактически оставившему русский престол иностранцам. О Готторпском государстве нечего и говорить — его правители уже не были ни представителями мужского русского рода, ни носителями русской крови в принципе, учитывая то, что их отцы из поколения в поколение женились на германках — так что в последнем представителе их династии русской крови было не больше, чем в Ульянове-Ленине.

Евреи, начиная с Ленина играли в Империи ту же роль этнического драйвера новой имперской асабии, что и германцы, начиная с Петра I. Что на 100% является следствием русской «имперской ситуации» — включения в состав России сперва Украины с Белоруссией, а потом и Польши как крупнейших центров восточноевропейского еврейства. Ведь в Великороссии многочисленного еврейского населения, ставшего поставщиком кадров для большевиков, не было, а значит, не могло быть и никакой «еврейской революции», останься она в своих прото-национальных (ранне-национальных) границах.

Германское присутствие в правящем классе поздней Империи объективно шло на спад по двум взаимосвязанным причинам: во-первых, из-за иссякания германской эмиграции в Россию в связи с созданием объединенной Германии и бумом немецкого государственного патриотизма (вместо прежнего земельно — диаспорного сознания), во-вторых, из-за идеологической славянизации Российской империи. При этом германский элемент был частью имперского истеблишмента, оказавшегося исторически несостоятельным и отчужденного, как показали дальнейшие события, от основной массы коренного населения страны. К слову, по этой причине в белом движении этнические германцы на руководящих позициях бросаются в глаза не меньше, чем этнические евреи в красном. А то, что последние оказались и были востребованы именно в нем, абсолютно понятно — будучи пораженными в правах, евреи ощущали себя антисистемным элементом, но в отличие от тех же поляков они не сгруппировались в отдельном национальном проекте (пресеченном деятельными усилиями Ленина), а поддались на соблазн стать элитой новой России.

Следующим, хотя и с большим отрывом, этническим драйвером нового правящего класса оказались кавказцы, точнее, представители той части христианских кавказских народов (грузин, армян и в меньшей степени осетин), которые сделали ставку на российских большевиков, а не свои национал-меньшевистские проекты. Впрочем, в отличие от евреев, которые составляя в Империи примерно 5% населения, заняли в верхнем слое советской системы непропорционально большое место за счет замещения старой не только политической, но и культурной германо-славянской элиты, представительство кавказцев в новой системе было куда более скромным, ограничиваясь в основном административными структурами.

Троцкий, Ленин и Каменев

3. Меченосцы Империи

Однако для победы в войне решающую роль сыграло то, что в распоряжении большевиков оказалась старая — новая армия, армия Российской империи, революционизированная благодаря мировой войне и при их активном участии, но сохранившая ядро кадровых офицеров, которые пошли не за белыми, а за красными.

Весьма интересны в этом смысле результаты выборов в Учредительное собрание. Если эсеры, как мы знаем, побеждают на них благодаря крестьянам, а кадеты получают голоса зажиточной части городского населения, то большевики получают поддержку не только от рабочих, но и от армии — еще не красной, а вполне себе российской. Так, за них проголосовало 67% военнослужащих Западного фронта, 58,2% Балтфлота и 56% Северного флота.

Конечно, можно сказать, что в основном это были солдаты и матросы. Однако начальником штаба и Верховным главнокомандующим армии РККА был дворянин и царский генерал-лейтенант Бонч-Бруевич. В 1918 году главкомом стал бывший начальник Оперативного штаба 1-й императорской армии полковник Каменев. Его помощником, начальником Полевого штаба РККА был генерал-майор царской армии Лебедев. Начальником Всероссийского Главштаба — другой царский генерал-майор Самойло. На восточном фронте действиями РККА против Колчака руководил бывший генерал-лейтенант барон фон Таубе, которого после его смерти сменит генерал-майор Ольдерогге, добивший «верховного правителя России». На южном фронте Деникину противостояли генерал-лейтенанты царской армии Егорьев и Селивачёв. Большинство основных директив, приказов, распоряжений фронтам разрабатывал полковник царской армии Шапошников.

Всего на стороне большевиков воевали 746 подполковников, 980 полковников и 775 генералов царской армии. Численность младшего офицерского состава царской армии, перешедших в РККА, составляла около 70 000 человек. Итого, если говорить о царских офицерах, принявших участие в этой войне, в рядах антибольшевистских сил ориентировочно воевало порядка 60% таковых против порядка 40% в рядах красной армии.

Наглядным разоблачением мифа советской пропаганды о рабоче-крестьянском характере красной армии стала история подавления крестьянского тамбовского восстания не просто генералом царской армии и ветераном первой мировой войны, а потомком смоленских шляхтичей Тухачевским, который в белошизоидных кругах, конечно же, проходит как «еврей».

Что же толкало большую часть этих людей в ряды красных? По многочисленным признаниям с обеих сторон, это был именно великодержавный рессантимент противостояния «сепаратизму» и «иностранным интервентам», то есть, региональным и национальным республикам и воинским контингентам, гарантирующим их безопасность. Те же соображения, но с другой стороны — в рядах белых — толкали их бывших сослуживцев на заявления и действия, разрушающие коалиционное антибольшевистское сопротивление. Поэтому с полной уверенностью можно сказать, что при всем внутреннем антагонизме внутри русской офицерской корпорации, преобладающий в ее рядах имперский настрой стал одним из решающих, если не решающим фактором победы красных в этой войне.

Февраль 1917 года открывал перед Россией две реалистичные альтернативы: республиканской федерализации под руководством разнонациональных социал-демократических сил и новой имперской мобилизации, которую могли осуществить только красные, а никак не белые. Ведь это у красных была для этого энергичная асабийя со «свежей кровью», обладающая грандиозным модернизационным проектом и способностью вовлечь в него широкие людские массы всеми необходимыми методами — от пропагандистских до гипер-репрессивных. Увидев в них эту силу, за ними и пошла значительная часть имперского офицерства, осознавшая, что альтернативой этому пути может быть только «раздробление и зависимость России от иностранных держав».

Большевики, таким образом, спасли империю, вдохнув в нее новое дыхание и обеспечив ей развитие на новой основе, а меченосцы этой империи пошли за большевиками, чтобы воссоздать ее под их властью. Но планы у большевиков были куда более масштабными, чем просто воссоздание этой империи.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*