Незавершенная революция:

1 — Базовые понятия
2 — Древняя Русь и её продолжение 
3 — Европа и Евразия. Литва и Орда. Малая и Великая Русь
4 — Великороссия: Московия, Новгород и лимитрофы. Цезаризм и папизм по-русски. Зачатие России
5 — Иван Грозный: взлет и падение России 
6 — «Смута» — несостоявшаяся национальная революция 
7 — Асабийя Романовых — Могильщик Великороссии
8 — Колонизация России и «похищение Европы» 
9 — Колониальная империя и антиколониальный фронт 
10 — «Русская матрица» и «общерусский народ» 
11 — Дворянская нация и Готторпское государство 
12 — Химера «Русской идеи» и несостоявшаяся национализация 
13 — Временное правительство и Учредительное собрание. Либералы, народники, большевики 
14 — Великая война асабий и рождение Красной империи 
15 — Новая религия, церковь и инквизиция 
16 — Интернационализм, империя, идеократия 
17 — Русская эмигрция в поисках «Национальной России» 
18 — Вторая мировая война и попытка русской национальной революции 
19 — СССР — от триумфа до распада 
20 — Ельцинизм-путинизм как приватизация России
21 — Ориентиры эпохи путинизма: неосоветизм, русский мир, евразийство

Драматизм данного момента русской истории заключается в том, что несмотря на очевидную тупиковость «Русского мира» все потенциальные альтернативы ему на поверку оказываются несостоятельными.

В свое время «Русский мир» заместил нишу, которую был нацелен занять русский национализм. И это, и предшествовавшие этому события, и их дальнейшее развитие продемонстрировали несостоятельность русского национализма как политически-субъектного явления, его инструментальный характер. Стихийный русский национализм использовали и цари, и поздний Сталин, использует его и Путин, сам себя объявивший «главным русским националистом». И всегда это происходило по формуле, выведенной грузинским философом Мерабом Мамардашвили: «Россия существует не для русских, а посредством русских», при том, что сама «Россия» выступает как синоним контролирующей ее асабийи.

Исторические реалии таковы, что русский фактор может быть только приложением к чему-то и работать только опираясь на что-то, что в свою очередь его использует, будь то Императорский дом, Коммунистическая Партия, Церковь, КГБ-ФСБ, Администрация Президента или сложный конгломерат таковых как сейчас. Имея собственное этническое измерение, русская стихия не выстроена как этносистема, не центрирована вокруг собственных этнической элиты, низовых и срединных институтов самоорганизации, а потому реактивна, а не проактивна, и в силу этого легко манипулируема политическими субъектами, ей внеположными.

На этом фоне только гражданский национализм теоретически мог бы быть жизнеспособной альтернативой использованию русского фактора правящими асабийями исчерпавшей себя империи. Гражданский не в смысле отрицания им этничности, а в смысле проявления таковой в сообществе граждан, образующих нацию в классическом новоевропейском смысле и осуществляющих ее суверенитет. Именно на этот вариант нацелены сегодня демократические оппозиционные силы от Алексея Навального до Михаила Ходорковского, заявляющие об идентичности повесток создания политической русской нации и ее государства и создания гражданского, демократического, правового государства и общества.

Но с этим проектом есть серьезные проблемы. Одна из них — внешняя. В принципе в отличие от СССР Россия в нынешних границах представляет собой страну, достаточно гомогенную в культурном и этническом отношении. Самый обособленный блок внутри нее представляет собой Северный Кавказ, причем, внутри него можно выделить западную часть с относительно высокой долей русского населения и восточную, где оно осталось в минимальном количестве. В последней бельмом на глазу российских демократов является Чечня, которая де-факто просто встала в свое время на тот же путь национально-государственного самоопределения, что и другие союзные республики, но не имела статуса таковой, за что и заплатила огромную цену. Но ведь ее заплатила и Россия, решившая воспрепятствовать самоопределению Чечни любой ценой. Фактически именно в двух чеченских войнах в ней и родилась та привыкшая действовать вне закона истребительно-репрессивная машина, которая со временем распространила свои методы и на остальную страну, подмяла ее под себя, как рак сожрав изнутри не успевшее развиться и встать на ноги российское демократическое общество.

Мераб Мамардашвили

Сегодня Чечня представляет собой почти моноэтнический регион, подчиненный на основе лично-коллективного вассалитета Рамзана Кадырова и его асабийи Владимиру Путину как вождю правящего пула российских асабий. Российские демократы вроде бы хотят разрушить систему последних, хотя не все с этим очевидно, но в таком случае снова возникает вопрос, а что же делать с Чечней? Алексей Навальный как-то сказал, что Рамзана Кадырова можно отстранить от власти в Чечне так же, как это было сделано с Саидом Амировым в Дагестане, которого захватил высадившийся с вертолета спецназ и транспортировал в Россию. Но все же силовой ресурс Кадырова и кадыровцев (!) несопоставим с амировскими, в связи с чем подобные рассуждения напоминают заявления министра обороны России Павла Грачева о возможности захватить Грозный «за два часа, одним парашютно-десантным полком». Но главное, для чего вообще идти на все эти риски? Захочет ли население Чечни влиться в процесс строительства российской гражданской нации? Такую готовность, кажется, демонстрирует Ингушетия с ее гражданским движением, живым благодаря тому, что в отличие от Чечни она не была раскатана в асфальт в войнах, в масштабе небольшого народа сопоставимого с масштабом войны 1941–1945 гг для русского народа. Но это только в том случае, если российская гражданская нация будет мыслиться в первую очередь как гражданское общество, с возможностью проявления и представительства внутри него групп с разными внутренними идентичностями, при широком федерализме, то есть, как нация американского типа, а не французского, гомогенизируемая на основе господствующей культуры.

Однако и в этом случае неочевидно, что моноэтническая Чечня, насильно лишенная сперва де-факто суверенной дудаевской государственности, а затем кадыровской квазигосударственности захочет оставаться в России. В отличие от Ингушетии та часть ее общества, которая находится в оппозиции к нынешним властям республики, практически консолидирована на позициях необходимости восстановления собственной государственности. Препятствовать этому силой для гипотетической молодой демократической России 2.0. будет означать встать на тот же путь, который в итоге привел к летальному исходу демократическую Россию 1.0. Вставать же на путь переговоров с Чечней о ее отделении, означает возможность в будущем постановки такого вопроса с другими республиками, начиная с остального восточного Кавказа — Дагестана и Ингушетии. Далее эти риски уже будут снижаться по мере уменьшения в республиках доли титульных наций и возрастания доли русского населения, удельный вес которого, по идее, и должен обуславливать безусловность или условность сохранения тех или иных регионов в составе России на тех или иных принципах, которые уже можно обсуждать.

Однако главная проблема такой гражданской нации это не проблема сохранения контроля над спорными регионами, которая исторически в России решается имперской системой. Главная проблема — это изменение самой этой системы, без которого гражданская нация так и останется фикцией и приложением к империи, как это есть сегодня с провозглашенной Кремлем «российской нацией».

Как мясные котлеты не приготовишь без мяса, так и гражданскую нацию не создашь без граждан, а именно без их необходимого количества. И проблема тут в русских гражданах с упором не на русских, а именно на граждан, то есть, в том, сколько среди русских (в широком смысле) настоящих граждан, способных быть создателями, владельцами и хранителями республики, то есть, общего политического дела. Пока картина выглядит так, что таковых меньшинство даже в крупных городах, которые по уровню своего развития могли бы жить в гражданской республиканской системе, однако, аморфное или враждебное ей большинство, благодаря пассивности и поддержке которого господствует имперская система, не позволяет ему этого.

Если проблема сил, выступающих за республику и гражданское общество, заключается в том, что они могут рассчитывать только на меньшинство активных и сознательных граждан, то т. н. «левые силы» рассчитывают сегодня на поддержку снова нищающего в результате «гениальной» внешней и внутренней политики Кремля большинства.

Рамазан Кадыров и «кадыровцы»

Однако помимо чисто практической проблемы с ведущей из этих сил — КПРФ, которая всю свою историю была и остается инструментом нейтрализации сопротивления власти, а отнюдь не свержения последней, их сущностным пороком является поддерживаемый ими социально-исторический нарратив. Главной историко-генеалогической проблемой советизма является то, что будучи зачатым в борьбе за обретение гражданской и национальной субъектности, в своей партийно-идеологической утробе он изначально сформировался и появился на свет в том виде, который исторически несовместим с этими задачами. По мере его развития этот генетический порок проявлял себя все более явно. Еще при Ленине советско-партийная среда бурлила живыми дискуссиями и низовыми инициативами, что было наследием периода революционной борьбы до установления однопартийной диктатуры, которая впоследствии свела их на нет. Но показательно, что наивный дискурс возврата к ленинскому наследию и преодоления наследия сталинизма, так популярный (и даже в каком-то смысле официальный) в позднесоветские годы, в нынешней российской левой среде почти невостребован. Напротив, доминирующим архетипом и ориентиром современных российских левых является именно сталинизм, то есть, культ «сильной руки», массовых репрессий, экстенсивного развития, отношения к человеку как к винтику механистической системы.

Понятно, что в таком виде российская левая не является левой в современном западном понимании. Она представляет собой советский реваншизм, то есть, стремление к восстановлению советизма как продукта не социал-демократического мышления, носителями которого в российской истории остались невостребованные ею меньшевики и эсеры, а магистральной для нее «политической культуры» всесилия власти и бесправия граждан.

Зачастую приходится слышать, что не стоит зацикливаться на историческом символизме, а потому следует принять советскую ностальгию как данность, своего рода миф, который можно наполнить нужным практическим содержанием, используя активы советского наследия и не принимая его пассивов. Да, в практическом отношении нации и представляющим ее политическим субъектам, формирующим пригодный для их целей исторический нарратив, нет смысла отказываться от конкретных достижений тех или иных эпох, что равно относится как к советскому, так и к предшествовавшим ему периодам русской истории. Однако реваншизм это ведь не про использование достижений, которых остается все меньше, а про возврат к самой матрице, то есть, попытку доказать, что этими достижениями она обязана тому, к чему нам снова предлагают вернуться. И это при том, что история продемонстрировала полную несостоятельность советского проекта, разложившегося изнутри и утилизированного им же порожденной элитой. Поэтому, если говорить об исторически перспективной версии русской левой, то таковая должна будет вести свое происхождение от эсерства, народничества или бакунинского анархизма, но никак не из реального советизма, представляющего собой очередной извод имперской магистрали русской истории.

Схожей является проблема тех идейных антагонистов советизма, которые призывают к его преодолению путем возврата к мифической «исторической России», якобы существовавшей только до победы большевизма, а после нее исчезнувшей, а не мутировавшей, как это на самом деле было. В среде таковых выделяются два направления: февралисты и префевралисты. Несостоятельность дискурса первых, рассматривающих демократическую революцию и Учредительное собрание последними формами такой «исторической России» очевидна. Как уже было отмечено, фактически Учредительное собрание, что следует как из его названия, так и из состава победивших на нем сил и принятых ими решений, пыталось учредить не просто новую форму правления, но новое государство — на принципах, противоположных предшествующей «исторической России». Поэтому куда логичнее в этом отношении префевралисты, то есть, те, кто понимают, что отрицанием «исторической России» был не только Октябрь, а уже Февраль, по крайней мере, в том виде демократического революционного движения (а не верхушечного кадетско-октябристского переворота), кульминацией которого должно было стать Учредительное собрание.

Однако какую «историческую Россию» до февраля 1917 года можно взять за основу строительства нового или восстановления старого государства? «Дом Романовых»? Ну так он вполне уютно устроился уже в путинской неосоветской России, получает в ней всякие почести и привилегии и раздает права дворянства ее истеблишменту, так что даже формальное приведение его к власти уже было бы вписано в «сменовеховский» сценарий. Дореволюционные государственные институты? Но они невозможны без своего наполнения — бюрократии Готторпского государства со специфическими внутренними культурой и этикой, которые поддерживали в них жизнь. Нет уже в целом и того правящего класса с германской закваской, который уже давно сменили другие этноэлитные группы, как нет и того офицерства, того купечества, мещанства и даже тех рабочих и крестьян, без которых восстановление России до февраля 1917 года обречено быть химерой.

Пикет «КПРФ»

Еще одно направление в рамках русской мысли совершенно верно выводит крах «исторической России до 1917 года» из ее же парадигмы развития, которая закономерно привела ее к Октябрю. Конкретно речь идет об империалистической, панславистско-царьградской парадигме, результатом которой стала Первая мировая война, коллапс петербургской империи и — добавим от себя — создание империи коммунистической, в значительной степени эту парадигму реализовавшей на основе модернизированной мессианской политической религии. Осмысляя катастрофу «исторической России», Александр Солженицын логично пришел к признанию порочности экспансионистского южного и западного векторов политики империи последних двух веков, что в свою очередь привело его к вопросам, поставленным еще т. н. славянофилами — о ломке никоновских и последовавших за ними петровских реформ, трансформировавших Россию из (прото) национального государства в бескорневую империю.

Человеком, который развил солженицынские интуиции в цельную концепцию русской геополитики на рубеже XX — XXI веков, стал Вадим Цымбурский, автор доктрины «остров Россия». Именно он осмыслил в свое время распад СССР как шанс, но не с либерально-западнических, а с русско-национальных позиций, требующих, однако, осмысления возникших в результате него реалий как в ретроспективе русской истории, так и в перспективе истории мировой. Цымбургский констатировал, что крах мессианского советского проекта поместил русских в границы накануне петровских реформ, но если подавляющее большинство «русских патриотов» видело в этом «отбрасывании к границам XVII века» катастрофу, то он видел шанс вернуться на рельсы органического национального государства, с которых Россия сошла, поддавшись соблазну «похищения Европы». Чтобы покончить с этим соблазном окончательно, он призывал осознать, что ныне центр тяжести этой новой-старой или «второй Великороссии» находится не в Москве или Петербурге, которые в качестве столиц тянут ее на имперское дно, но в ее «урало-сибирской скрепке», куда он призывал перенести политический центр страны, чтобы из него смотреть на ее реальное положение на карте мира.

В пересменке между раннеельцинским «дерибаном» и путинским разворотом к сменовеховскому неосоветско-имперскому реваншизму «русского мира» Цымбурский оказался невостребованным «пророком» своего Отечества, гласом вопиющего в пустыне, концепция которого, пожалуй, была единственной возможностью подвести под развитие государства, механически возникшего в границах РФ, фундаментальную основу. Под конец своей жизни, уже будучи больным терминальной стадией рака, он подвергся травле со стороны «ястребов» за призывы действовать максимально осторожно в ходе военного конфликта в Южной Осетии в 2008 году и, чтобы не скатываться к прямой конфронтации с Западом (от ориентации на который он был далек) привлечь в нее миротворческие силы ЕС. Была и еще одна позиция, которая принципиально разводила его с ними — до своих последних дней он считал правящую в России верхушку паразитическим классом ликвидаторов ее наследия и потенциала, называя их ликвидационной комиссией ЗАО РФ, в то время как «младопатриоты» вовсю приветствовали путинское «вставание с колен».

Однако нельзя не признать, что был один принципиальнейший пункт, в котором концепция Солженицына-Цымбурского не выдерживала проверки на прочность, что в последующем показала т. н. «Русская весна». При всем их нео-великорусизме и признании расхождения исторических путей великорусов и украинцев, их вцепленность мертвой хваткой в т. н. русскую часть Украины в виде пресловутой «Новороссии» или левобережной Украины, уже не говоря о Крыме, должна была привести и в итоге привела их парадигму к нейтрализации «Русским миром». Трудно спорить с путинскими «младопатриотами» и «неоконами» в том, что доживи Солженицын и Цымбурский до 2014 года, и они бы приветствовали и «Крымнаш», и «Русскую весну», хотя и вряд ли были бы довольны итогами последней. Однако это ровно тот случай, когда сказав А, приходится говорить и Б, потому что из «Русской весны» вытекает уже сменовеховско-евразийская реальность «Русского мира», предполагающая возврат к той имперско-экспансионистской и панславистской парадигме, которую нео-великорус Цымбурский считал гибельной для России как (несостоявшегося) национального государства.

Вадим Цымбурский

Размышляя о причинах, не позволивших нео-великорусам Солженицыну и Цымбурскому разорвать имперскую пуповину, нельзя не придти к выводу, что они так и не сумели преодолеть свой собственный полуукраинский бэкграунд, не позволивший им пойти до конца в оценке структуры и соотношения великорусской и украинских идентичностей. Неудивительно, что у русских с украинскими корнями был велик соблазн воспринимать т. н. Новороссию и Донбасс, являющиеся зоной русско-украинского пограничья, в качестве продолжения выбранного ими русского, а не отторгнутого украинского начала. Но для собственно русского, великорусского проекта, в очередной раз не состоявшегося и соскользнувшего в имперскую пропасть, цена этого «русско-украинского» сантимента оказалась чрезвычайно велика.

В свое время, в начале 90-х годов Эдуард Лимонов-Савенкоэпатажно предложил законопроект, требующий от кандидатов на пост президента России иметь обоих русских родителей, сделав исключение только для тех, у кого один из родителей принадлежит к другому народу «общерусского древа». Лимонов таким образом тогда хотел отсечь от борьбы за лидерство в русской политике представителей ее «ближневосточного» сегмента, однако, как показала практика (в том числе и его собственный пример), для великорусского национального становления оказались наиболее проблемными именно те, кто в силу неспособности разделить и отрефлексировать собственные русские и украинские корни, делают русскую политику заложником своих полуукраинских сантиментов. При этом, надо оговориться, что, конечно, решением этой проблемы являются не «нюрнбергские законы» и требования к отсутствию у великорусского идеолога или лидера украинских или каких-то других корней (на примере того же Путина, считающего русских и украинцев «одним народом», видно, что это не панацея), но четкое осознание таковым характера своей великорусской идентичности, ее генезиса и этнографического ареала.

В этом смысле проблема несостоявшегося великорусского возрождения тесно связана с другой темой — несостоявшегося возрождения старообрядчества в целом и политического старообрядчества в частности. Если точкой отсчета кризиса и перерождения Великороссии рассматривать Никоновские реформы (хотя на самом деле, ей следует считать победу асабийи Романовых над несостоявшейся великорусской национальной революцией), то именно возврат к московскому древлеправославию должен был стать религиозной программой великорусского антиимперского национализма, а политические выводы из него — основой новой национальной политической теологии, по сути сформулированной Цымбурским. Однако именно этот потенциал старообрядчества как платформы великорусской национальной реставрации был нейтрализован, в том числе теми, кто увел его в сторону белого или даже красного имперства. В итоге вместо великорусской теологии сопротивления империи отчуждения, как в ее белой, так и в ее красной формах, старообрядчество превратилось в фольклорную «духовность», которую можно пристегивать хоть к мифологии «исторической России до 1917 года», хоть к откровенному сталинизму.

Тот факт, что великорусское возрождение не сумело состояться тогда, когда для этого представилась оптимальная возможность, а «русскую идею» снова унесло в имперство и «русский мир», заставляет задаться принципиальным вопросом о «национальной годности великороссов». Сформировавшееся в зоне колонизации выходцами из древней Руси северо-восточных окраин Европы новое креольское население уже отличалось от обоих субстратов, на основе которых оно формировалось — древнеруського и автохтонного. Стихийно в этом миксе формировалась этнокультурная специфика того, что было принято называть великорусской народностью. Владимиро-суздальская и впоследствии московская княжеская («гибеллинская») модель политической организации, усиленная вассальной зависимостью от ордынских ханов, дававших великорусским князьям карт-бланш на абсолютное господство над своими подданными и требовавших обеспечивать их абсолютную покорность как причина всесилия князя и слабости родовой аристократии и горожан; северная специфика будь то в отношении климата и хозяйствования, лингвистического развития (теория Зализняка), этнообразующих элементов (балто-финских со скандинавским влиянием), особого типа религиозности; культурное и политическое влияние Востока на стадии формирования централизованной государственности (Орда, Османы, опосредованно Персия) — все это делало Великую Русь самобытным феноменом, отличающимся от Малой Руси не меньше, чем американцы отличаются от англичан, а скорее даже, чем латиноамериканцы отличались от испанцев и португальцев.

Эдуард Лимонов (Савенко)

Однако в отличие от северо- или латино- американцев великорусы так и не смогли разорвать пуповину духовного колониализма своего «Эспанидада» и сформироваться в качестве самостоятельной нации. И попытаться понять причины этого сегодня крайне важно.

Вспомним в связи с этим, что единство изначальной Руси на месте конгломерата различных автохтонных племен, которую она покрыла, обеспечивалось двумя сетками: княжеской, а впоследствии церковной. Княжеская, варяжская асабийя изначально была «колониальной» по отношению к местным племенам с их самоуправлением и знатью, вхождение же ее в другую «колониальную» по отношению к ним сеть — церковную, еще больше усилило этот характер. Это, впрочем, является нормальным процессом для того времени, более того, его принято называть исторически прогрессивным. Поэтому важно понять, куда могут вести его пути.

Одну такую возможность демонстрировал Новгород, где и локальное городское сообщество, и князья и церковь, являющиеся частью транслокальных сетей, веками могли сосуществовать, не уничтожая друг друга. Причиной тому, очевидно, является республиканизм, а именно то, что местный люд в лице его зажиточной части сумел сложиться в демос или пополо (со своими грандами — боярами) и установил правила не только своего самоуправления, но и отношений с пришлыми институтами князей и епископов. Интересно в этом смысле рассмотреть аналогию Новгорода с итальянской подестой, на которую Эдуард Надточий указывает как на зачаток всего будущего западноевропейского стато. В подесте подестата выступал как пришлый менеджер, внешний управляющий, но нанятый городским сообществом для выполнения хозяйственных функций. В Новгороде же, напротив, хозяйственные функции выполнял местный посадник, а пришлый князь со своей дружиной приглашался как своего рода ЧВК с дипломатическими функциями. То есть, организованная локальная политическая общность вступала в отношения с варягами-русами как по сути экстерриториальной асабией, диаспорой, и делала это на договорных принципах — именно за счет того, что сама обладала субъектностью. В остальных же частях Руси происходит слияние власти с землей, а точнее превращение последней в объект княжеской колонизации. Укрупнение и централизация такой власти присущи процессу складывания национальных государств, но тут тоже есть важные нюансы.

В Центральной Европе национальные государства состоялись на основе Вестфаля, о котором нам еще предстоит отдельный разговор. Сейчас же укажем на то, что технически это происходило в результате эмансипации местных князей от римского центра, будь то в форме разрыва с римской церковью или еще большего ограничения власти императора Священной Римской Империи германской нации, которая изначально была достаточно рыхлой. В ареале Великороссии, как уже было сказано, естественным путем происходило складывание новой национальности (народности), возглавить и завершить которое имели все шансы ее великие князья. Однако такой национализации княжеской власти в ней не произошло — идеологически она так и осталась колониальной, связывающей себя с центрами, находящимися за ее пределами. Важной причиной этого стала победа колониально-греческих «гвельфов», которые выбили духовный фундамент из под этой национализации и таким образом из под княжеской власти как власти национальной, натравив ее на массовое движение т. н. «жидовствующих» — русский прототип северных пуританских реформистов.

Вторым поворотным моментом стали события на рубеже XVI — XVII вв, когда «гибеллинская» царская власть попыталась эмансипироваться от «гвельфов», но в результате своих неуемных внешнеполитических амбиций ввергла страну в хаос, которым «гвельфы» воспользовались для взятия власти при Годунове. Это, однако, ввергло страну в еще больший кризис, известный как Смута, который фактически обнулил власть и «гибеллинов», и «гвельфов». И вот тут происходит самое интересное — отталкиваясь от апелляции не к реальной гибеллинской власти, но к ее мифу и архетипу, предпринимается попытка обретения национальной политической субъектности, характерная для разворачивающихся по всей Европе процессов. Однако на выходе из чехарды появления и исчезновения лидеров, создания и распада внутренних и внешних союзов, кризиса легитимности действующих игроков происходит не учреждение национальной власти, но ее узурпация «гвельфской» партией, ориентированной на культурную гегемонию Малой Руси, а не самобытность Великороссии, защита которой была мотивом значительной части участников этих событий.

Именно победа Романовых, этих могильщиков Великороссии становится прологом к ее растворению в самоколонизирующейся империи. То, что потом происходит с великорусами, начиная с Никоновских реформ, является уже превращением мяса потенциальной нации в имперский фарш, причем, с его многократным прокручиванием: Романовыми-Готторпами, коммунистами, русскомировцами.

Поэтому, то что в итоге многократно прокрученные на фарш великороссы не сумели воспользоваться случайным образованием государства почти в границах Великороссии неудивительно. Ведь сама структура советских русских как великороссов была сконструирована, отталкиваясь не от их утраченной органической идентичности, а от обратного — в результате признания почти всех возможных наций (разве что за вычетом казаков, чей нациегенез был оборван), а уже не попавших в них — русскими. Стоит ли удивляться тому, что эти случайные великороссы, получив не менее случайный шанс на самодостаточное развитие, не смогли им воспользоваться, ибо не понимали, кто они и что им с собой делать? Подобная историческая ретроспектива позволяет говорить не только о том, что в романовской, готторпской, советской и путинской империях произошла денационализация великороссов, но и о том, что как нация они и не успели возникнуть по описанным выше причинам, хотя объективные предпосылки для этого были.

В таком контексте вполне естественным выглядит возникновение и развитие в среде части русских националистов не только антисоветского и антиромановского, но и антимосковитского дискурса. Если вывести за скобки как не имеющий отношение к великорусскому пространству украинско-руський дискурс о Руси как синониме Украины (возможно с Беларусью) и Московии как «Мокшании», ничего общего с Русью не имеющей, внутри русского антимосковского дискурса можно будет выделить два направления: альтерцентричное и полицентричное.

В первом случае проблема будет видеться в том, что в борьбе за собирание великорусских земель, в принципе неизбежной, победил не тот центр — «ордынская» Москва, а не европейские Новгород или Литва. Во втором же случае проблема видится в самом этом собирании, а именно в том, что вместо развития множества самобытных русских культур и земель (по аналогии с немецкими) произошли их разгром и унификация, в результате чего русские были превращены в лишенную органических корней государственную тягловую массу.

Проблема обоих этих подходов, однако, заключается в том, что независимо от степени их исторической обоснованности в части прошлого, осуществить реставрацию утраченного русского «золотого века» они неспособны так же, как и те, кто видит его в советской, дореволюционной или дораскольной эпохах. И Новгород, и другие русские княжества были растворены и перемешаны в московской бетономешалке, однородным цементом которой были залиты территории и старых русских земель, и новых земель, колонизированных русскими. По этой причине ни стремление восстановить утраченную государственность, ни защита культурной самобытности и идентичности не могут быть основой борьбы жителей «русских регионов» за свои субъектность и интересы. Что, впрочем, не означает, что не будет самой этой борьбы…

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*