Незавершенная революция:

1 — Базовые понятия
2 — Древняя Русь и её продолжение 
3 — Европа и Евразия. Литва и Орда. Малая и Великая Русь
4 — Великороссия: Московия, Новгород и лимитрофы. Цезаризм и папизм по-русски. Зачатие России
5 — Иван Грозный: взлет и падение России 
6 — «Смута» — несостоявшаяся национальная революция 
7 — Асабийя Романовых — Могильщик Великороссии
8 — Колонизация России и «похищение Европы» 
9 — Колониальная империя и антиколониальный фронт 
10 — «Русская матрица» и «общерусский народ» 
11 — Дворянская нация и Готторпское государство 
12 — Химера «Русской идеи» и несостоявшаяся национализация 
13 — Временное правительство и Учредительное собрание. Либералы, народники, большевики 
14 — Великая война асабий и рождение Красной империи 
15 — Новая религия, церковь и инквизиция 
16 — Интернационализм, империя, идеократия 
17 — Русская эмигрция в поисках «Национальной России» 
18 — Вторая мировая война и попытка русской национальной революции 
19 — СССР — от триумфа до распада 
20 — Ельцинизм-путинизм как приватизация России
21 — Ориентиры эпохи путинизма: неосоветизм, русский мир, евразийство 
22 — Русские альтернативы и русский тупик

Россия как империя — континентальное пространство, которым правит неподконтрольная его населению и относящаяся к ее территории как к своему домену власть, доживает свой исторический срок. Впрочем, не только она — мир, несмотря на сопротивление противящихся этому сил, вошел в фазу трансформации, из которой не выберутся многие крупные государства, даже выглядящие компактными и монолитными, не говоря уже о многосоставных. Однако трансформация мировой системы не является предметом этого исследования, хотя по касательной этот вопрос и будет затронут в его завершающей главе. Потому сосредоточимся на России.

Несмотря на то, что российский имперский истеблишмент в условиях буксующей трансформации глобальной системы достаточно успешно продает свои геополитические функции вовне, проекта развития пространства 1/8, уже не говоря об 1/6 части суши у него больше нет — это очевидно. Коммунистическое руководство на три четверти века подчинило стратегию развития этого пространства глобальной утопии, и их крах стал катастрофой для целых отраслей экономики, групп населения и даже территорий, лишившихся перспектив. Плотно заселенные нерусскими народами окраины империи попросту отложились в новые государства, хотя и весьма проблемные в большинстве случаев в смысле их экономических перспектив и политического развития, но не демонстрирующих желания вернуться под юрисдикцию Москвы.

Северный Кавказ, особенно его восточная часть, остается окраиной России с высокой концентрацией и доминированием автохтонного населения, которую российский имперский истеблишмент мучает уже минимум два десятилетия, подавляя все поползновения активной части этого населения к самостоятельности и принуждая его оставаться в стране, большинство жителей которой весьма условно воспринимают кавказцев как своих соотечественников. Еще одним таким окраинным и этнически монолитным массивом является Тыва, присоединенная не только к СССР, но и зачем-то к России только в 1944 году, и граничащая с куда более близкой ей Монголией. В отличие от Кавказа она, правда, не воспринимается в российском обществе как источник серьезных проблем, если, конечно, не считать таковой ее видного представителя в имперской группировке Сергея Шойгу, но в долгосрочной перспективе не очень понятно, что может воспрепятствовать превращению в самостоятельное государство территории и народа, имеющих для этого всех необходимое.

Сергей Шойгу

К северу от этих регионов уже идут территории либо сплошного русского доминирования, либо чересполосного проживания русских и местных коренных народов, либо нерусских анклавов в русском и смешанном окружении, отделение которых было бы достаточно болезненным как для русских, так и для самих этих народов, учитывая ответную реакцию, которую бы это вызвало. Но еще большей проблемой является то, что субъектностью на территориях своего проживания в путинской России не обладают не только нерусские народы, но и их русское население, что делает их всех своеобразными колониями.

В общем-то, уже Урал можно считать достаточно условной окраиной российской имперской метрополии, которая в силу истории ее освоения, ее географического положения и состава населения имеет тенденцию к отслаиванию от нее, проявившуюся в проекте Уральской Республики при губернаторе Эдуарде Росселе.

Сибирь и все что на восток от нее всегда были колонией в чистом виде и являются ей до сих пор. Изначально в нее шли даже не из центральной России (Московии), а сперва новгородские ушкуйники, потом донские-яицкие казаки за тогдашним «золотом» и «нефтью» — пушниной. За ними тянулись великороссы-старообрядцы, бегущие в дикие земли от контроля и преследований «своего» государства. То есть, если сама исходная Великороссия в свое время была креольской зоной наложения друг на друга мигрирующих балто-славянских и местных фино-балтских пластов населения, то Сибирь уже была зоной вторичного колониального креольского синтеза, где друг на друга накладывались, в одних случаях перемешиваясь, а в других поколениями сосуществуя рядом, великороссы, казаки, местные коренные народы. Уже с конца XIX века в Сибирь и на Дальний Восток пошли ощутимые польские (в основном принудительные) и украинские миграции, а во время Гражданской войны в Уссурийском крае возникла даже украинская республика Зеленого Клина. Украинская в меньшей степени белорусская миграция в восточные регионы России особенно усилилась в советские годы, так, что в некоторых местностях люди с украинскими фамилиями составляют не меньше трети — половины их населения, а с украинскими корнями чуть ли не большинство. В целом надо сказать, что доминирование славянского (восточноевропейского) массива населения затеняет этническую пестроту этого региона, где помимо остатков коренных народов живет немало не только украинцев и белорусов, но и поляков, немцев, тяготеющих к образованию креольского сплава между собой, от которого надо отделять случаи креолизации европейских пришельцев с представителями коренных народов.

Но этнодемография это только половина этой истории. В эпоху Московии и Российской империи освоение этих пространств было подчинено классической колониальной логике добычи из них сырьевых ресурсов, что было адекватно эпохе колониальных открытий и колонизации Нового света. В советский период, инфраструктурной подводкой к которому служили последние десятилетия царской России, была предпринята попытка интеграции этих пространств в индустриальный комплекс, подчиненный глобальной идеократии. Как это делалось, известно. Собственно, ссыльных и каторжных в Сибирь отправляли уже в царской России, обозначив тренд на криминализацию этого пространства по аналогии с Австралией эпохи британского владычества. В советский период, а именно при Сталине с его Гулагом и практикой массовых депортаций, эта политика достигла уже промышленных масштабов. Позже людей зазывали в эти регионы «длинным рублем», однако, с крушением советского хозяйственного комплекса, инфраструктура многих секторов и территорий просто обвалилась.

Нынешняя российская власть не имеет никаких реальных планов развития Сибири и Дальнего Востока, которое могло стать основой стратегии превращения России из метрополии осыпавшейся с крахом СССР империи в национальное государство. Но если у ельцинского истеблишмента просто не было никакой стратегии развития страны, то путинский осознанно выбрал химеру имперского реванша, в жертву которому было принесено именно освоение ключевого для строительства русского национального государства (с рядом инонациональных анклавов и автономий) пространства. В нее, конечно, должна была быть перенесена его столица, из которой бы открывался принципиально иной взгляд на истинные потребности и место этого государства в мире. Вместо этого данные территории оказались в положении деградирующих колоний, из которых ресурсы выкачиваются теперь уже не только компаниями, 90% капитала которых концентрируется в Москве, но и китайскими колонизаторами, которым режим отдал на выедание этот регион.

Покорение Сибири Ермаком

Московия и Российская империя существовали в своеобразном симбиозе с великорусским крестьянством, обеспечивая ему размножение в рамках своеобразного «социального контракта» в обмен на закрепощение и его использование в качестве имперского сырья. Советский Союз угробил ресурс русского крестьянства, однако, предложил выходцам из него как причастность к мессианской сверхидее, так и социальные лифты в рамках экстенсивной урбанизации и индустриализации.

В постсоветской России ниша развития сжалась до пары десятков мегаполисов, за бортом которой осталась «глубинка». В принципе, это соответствует глобальной тенденции концентрации человеческого капитала в агломерациях и прибрежной полосе. Однако во-первых, из нее есть исключения — такие «развивающиеся страны» как Китай и Индия, берущие именно массой. Справедливости ради, надо признать, что эта возможность Россией была упущена не при Путине, а когда вместо эсеров, делавших ставку на многочисленное крестьянство, в ней победили большевики, перемоловшие его ресурс в экстенсивной индустриализации, репрессиях и войнах. Вместе с тем, в тучное первое десятилетие своего правления на притоке нефтедолларов в экономику у путинского истеблишмента еще была возможность развивать страну по подобию, если не Китая и Индии, то хотя бы Турции и Польши. Для этого нужно было массировано инвестировать в реиндустриализацию, развитие инфраструктуры, репатриацию соотечественников из постсоветских стран с их обустройством в глубинке, всерьез поддерживать семью и рождаемость. Это и есть доктрина, которую Цымбурский называл «островом Россия» — смесь экономического национализма Трампа и Эрдогана.

Вместо этого паразитическая элита выбрала ту альтернативу, которую тот же Цымбурский метко обозвал «остовом Россия», то есть, скукоживанием ее реального пространства до дюжины мегаполисов, в которые стекаются деньги, при превращении остальной страны в пустыню. Однако Вадим Леонидович был слишком хорошего мнения о путинизме, ведь «остов Россия» подразумевал по крайней мере политику, позволяющую этой многомиллионной прослойке мегаполисных россиян интегрироваться в глобальный мир с возможностями, которые он предоставляет, пусть и за счет сброса остальной страны в историческое небытие. Но с 2014 года путинизм обрубает даже ее — Россия в глобальном мире превращается в угрозу, а все русское — после короткого периода интереса и благожелательности к нему — снова начинает восприниматься как токсичное. В итоге, пространство возможностей сужается еще больше — по состоянию на 2019 год имеющегося в стране капитала достаточно для достойной жизни лишь 3–5% ее населения, то есть, максимум 6,5 миллионов человек. С учетом же колоссального социального расслоения и концентрации этого капитала в руках силовой олигархии и ее кошельков и обслуги, его не хватит даже для такого количества россиян. Неудивительно, что по мере сокращения кормовой базы грызня активизируется уже внутри самой «элиты», что проявляется в сбросе балласта через посадки, преподносимые в качестве борьбы с коррупцией, во что в России не верит ни один здравомыслящий человек.

На международнойй арене Путин позиционирует себя как популистский лидер в одном ряду с Трампом, Эрдоганом или Орбаном. Последние могут нравиться или вызывать обоснованные вопросы, но одного у всех у них нельзя отнять — это действительно национальные лидеры, по крайней мере, на данный момент. И таковыми они являются не столько благодаря своим личным качествам, которые в тех или иных случаях могут вызывать не менее справедливые сомнения, а потому что в их странах сформировались гражданские нации и конкурентные политические системы, в рамках которых им приходится бороться за голоса избирателей, предлагая и делая для них то, на что неспособна оппозиция.

Последним действительно популярным (к сожалению) проектом Путина был «Крымнаш». Однако уже к 2018 году, опьянение им стало сменяться похмельным синдромом, и все большему количеству россиян стало очевидно, что риторикой вставания с колен и возрождения России правящие ими паразиты прикрывают разграбление страны. Любой россиянин, не входящий в группировку блатных, сегодня понимает, что он абсолютно бесправен перед упырями, приватизировавшими государство, которое так и не состоялось как stato. Полиция, суд, спецслужбы — все они защищают ни закон, ни права и интересы общества и граждан, а исключительно тех, кто их контролирует. Раскормленный штат силовиков и специально созданная для подавления внутренних беспорядков Росгвардия довели до идеального завершения старый марксисткий тезис о государстве как машине угнетения правящим классом всех остальных. Это то, как научилась воспринимать его по советским учебникам позднесоветская номенклатура и то, что она старательно воплотила в жизнь, когда представилась возможность отбросить химеру «общенародного государства».

Трамп, Путин, Эрдоган

У многих сегодня возникает соблазн назвать этот режим угнетения фашистским, но от фашизма в нем только подавление инакомыслящих, контроль за СМИ и нейтрализация оппозиции, перманентная охота на ведьм, но не индустриализация, развитие инфраструктуры, реальная поддержка крестьянства, семьи и рождаемости. Скорее это гибридный режим неофашизма-неолиберализма латиноамериканского типа, да и с ним он это сравнение не выдерживает — таким он мог бы быть в рамках западническо-глобалистской концепции «остов Россия», но не после того как запуск проекта «Русский мир» обвалил средний класс, оставив у кормушки только сжимающуюся как шагреневая кожа группировка силовиков.

Российское государство — не в западном смысле как институционализированное стато — а как собственность правящих асабий — это колониальная империя, в которой метрополией является пара процентов ее населения, интегрированных в бизнес-цепочки, подконтрольные силовикам, и сконцентрированных в Москве и еще нескольких центрах (в том числе зарубежных), а колонией — остальная часть населения и территорий. Философ Эдуард Надточий метко охарактеризовал эту прослойку бенефициаров данной империи “маленькой московской расой господ”, хотя, конечно, не все они живут в Москве, и уж тем более являются коренными москвичами.

Неудивительно, что в таких условиях сопротивление бесправию и беспределу, ставшим сутью нынешней системы, все чаще приобретает локальный характер. Так, мотивом протестных акций лета 2019 года в регионах России стала в основном защита местного пространства — будь то физического, природного, как это имело место с митингами против своза мусора из Москвы на Север, или социального, публичного, как это было с сопротивлением горожан Екатеринбурга строительству очередного храма РПЦ в популярном у местных жителей сквере. Вкупе с провалами правящей партии на выборах в Сибири и на Дальнем Востоке это стало проявлением новой тенденции, когда в условиях подавленного или взятого под контроль нерусского сепаратизма и отсутствия конкурентной общерусской политики головной болью для системы становятся уже сами русские и русифицированные (Коми, Хакасия) регионы.

Эдуард Надточий

С одной стороны, такой формат локального, очагового сопротивления Кремлю не страшен — ведь часть не может победить целое, равно как в подобных очагах не может родиться и общенациональная альтернатива власти. Возможно, какое-то время эта логика будет работать и позволять режиму нейтрализовывать подобные очаги, пряником или кнутом. Однако в долгосрочной перспективе эта ситуация чревата для системы тем, что не из сопротивления в регионах родится общенациональная альтернатива центру, но что такой альтернативой может начать восприниматься само это сопротивление в регионах, особенно, когда появятся его успешные и привлекательные прецеденты, которые станут центрами притяжения пассионариев из других частей страны.

Вспомним, что путинский режим стал идеологически и политически ощетиниваться в ответ на «цветные революции» в Грузии и Украине, которые с тех пор стали его страшным сном. Противостояние им стало главным мотивом и демонстративной оккупации Крыма в назидание майданной Украине, а после — фанатичной поддержки Кремлем режима Асада в Сирии. В последних двух случаях правящие Россией силовики наглядно продемонстрировали, какими методами собираются при необходимости защищать свою власть уже дома.

Но если вдуматься, разве революция роз в Грузии и оранжевая революция, а после революция достоинства в Украине несли какую-то геополитическую угрозу России? Конечно, нет — и Виктор Ющенко, и Михаил Саакашвили после победы пытались налаживать отношения с Кремлем, как после это пытались делать Мохаммад Мурси и сирийские революционеры во время арабской весны. Почему же все они были восприняты в Кремле как экзистенциальная угроза? Главная причина, по-видимому, заключается в том, что Кремль воспринимал ее как угрозу внутреннюю, то есть, проецировал эти события на Россию, опасаясь русской цветной революции, русского Майдана. Собственно, в свое время это очень четко артикулировалось идеологами Кремля, о чем уже говорилось в главе об идеологической эволюции путинизма и генезисе неосоветизма и «Русского мира».

Второй Майдан и последовавшая за ним война на востоке Украины оказались весьма интересны еще в одном смысле. Противостояние Кремлю Грузии, стран Прибалтики или Чечни не порождало особых вопросов в том, что касается его национального аспекта. В Украине все было гораздо сложнее — сплошь и рядом в рядах промосковских сил можно было встретить людей с украинскими фамилиями и говором, также, как и в рядах проукраинских сил — людей с фамилиями русскими, русскоязычных и этнических русских, нередко родом из России. Больше того, десятки русских специально приехали воевать за Украину, причем, самое интересное, что большинство таковых были не добровольцами-интернационалистами вроде левых во время гражданской войны в Испании, а идейными русскими националистами. Хорошо известно также, что именно эти события раскололи русский националистический лагерь в самой России на т. н. «новороссов» и «заукраинцев».

Что же побуждало не только вставать под знамя Украины живущих в ней людей русского происхождения и культуры — против тех, кто поднимал на щит лозунги их защиты, но и желать им победы немалую часть радикальных русских националистов в самой России? По-видимому, то же, что побуждало часть людей с украинскими фамилиями вставать на сторону «Русского мира» — налицо ситуация, напоминающая не войны на Балканах между уже давно размежевавшимися этносами когда-то единого происхождения и языка, но Тридцатилетнюю войну в центральной Европе, когда немецкие протестанты могли поддерживать чешских протестантов против немецких католиков, а из разноэтнических сообществ на общей религиозно-политической платформе возникали единые политические нации и республики как в Швейцарии.

Можно сказать, что это ситуация, типичная для гражданской войны, но в данном случае есть одно отличие. Из гражданской войны в России в начале XX века не сформировались разные русские нации и государства — это была война белых русских и красных русских за то, кто из них будет править Россией, пусть даже первые в ней могли привлекать на свою сторону чехов, войска Антанты или немцев, а вторые — латышей и китайцев. Кстати, о последних — в Китае в этом смысле гражданская война происходила по схожему с Россией принципу, хотя отличие ее исхода было в том, что по ее результатам «белые китайцы» смогли создать свое государство — Тайвань. Но что интересно — Тайвань, возникший именно как оплот идейных китайских националистов, отстаивая свою независимость от коммунистического Китая, де-факто сформировался как отдельная политическая нация, самоидентификация с которой становится все более популярной среди его молодых жителей. Тот же процесс отождествления себя с локальным политическим сообществом с местным укладом и ценностями в их противопоставлении китайско-коммунистическим мы наблюдаем сегодня у китайцев Гонконга, переданного Лондоном Пекину.

В гражданской войне в России такого среди русских не было, возможно, потому что эти тенденции не успели получить развития, будучи пресеченными красной Москвой вместе с локальными антибольшевистскими русскими образованиями. И русских, и нерусских насильно запихнули в один советский народ, который в результате серии мутаций сегодня принял форму «русского мира». В нем, как уже писалось, могут совмещаться верность православию и сталинизму, по сути же речь идет о «магической душе» империи, которая может быть присуща ее родным или приемным детям поверх этнических границ, а иногда и традиционных религий, синкретизируемых в рамках евразийского культа.

С поправкой на все отличия места и времени этот «русский мир» сегодня напоминает «римско-германский мир» в Европе накануне Нового времени, объединенный вокруг единых церкви и императора. Интересно, что хотя это образование называлось Священной Римской империей германской нации, его существование не только предшествовало появлению в нем наций в новоевропейском понимании, но и блокировало их. Ледоколом, взломавшим это имперско-церковное единство, стали Реформация и война протестантов с католиками — конфликт не просто абстрактных религиозных мировоззрений, но духовных, социальных и политических установок. Католиками в ней были те, кто отстаивал старый порядок и его единство — церковное и имперское, протестантами — те, кто бросал ему вызов, причем, в отличие от первых они характеризовались значительной гетерогенностью, и вероисповедной (лютеране, кальвинисты, гуситы и т. д.), и социально-политической (консервативные бюргеры Лютера и Кальвина и религиозные коммунисты Мюнцера).

На постсоветском пространстве, а именно в «русском мире» как его ядре сторонники его единства и гегемонии тоже выступают как своего рода «католики». Для противостоящих им «протестантов» в свою очередь любые майданы являются вдохновляющими примерами борьбы с «католическими» режимами и ее символами. И тут интересно как эта трансграничная борьба накладывается на процесс становления новых политических наций. Михаил Саакашвили — лидер грузинского Единого Национального Движения, то есть, грузинской национально-демократической революции, будучи изгнанным из страны в результате победы мягкого «католического» реванша, превращается в украинского политика и патриота майданной, «протестантской» украинской политической нации, при этом оставаясь негласным лидером и родных грузинских «протестантов». Подобная же история происходит не только с российской либералкой Марией Гайдар, но и русским национал-социалистом Сергеем Коротких, который после Майдана становится одним из основателей украинского националистического батальона «Азов», а после и одной из ключевых фигур украинского националистического движения.

Сергей Коротких  («Малюта»)

То есть, в действительности украинская политическая нация размежевывается с «Русским миром» не по строгим границам украинского и русского этносов, вопреки тому, на чем настаивали как адепты «Русского мира», выставлявшие украинский национализм проектом галицийцев, и часть последних, делающих акцент на «мову», но по принципу отношения к политическим религиям или, если угодно, гештальтам постсоветских аналогов «католицизма» и «протестантизма».

Но как это применимо к реалиям внутри России, где сторонников «майданного протестантизма» меньшинство даже среди выходящих на мусорные, немалая часть которых митингует под красными флагами? И тут надо понимать, что в отличие от последующих чисто религиозных противостояний во время Контрреформации, когда Рим уже принял неизбежность государств-наций и боролся только за религиозное доминирование в них, в рамках противостояния распаду церковно-имперского единства центральной Европы для «католического» лагеря было принципиальным сохранить его интегральное единство. Поэтому сам факт образования на месте гомогенного религиозно-политического пространства, замкнутого на один центр, как католических, так и протестантских немецких государств, фактически редуцировал старый, имперский, до-вестфальский католический проект до Габсбургской империи, которая приняла на себя миссию общекатолической державы. В то же время в соседней Франции, крупнейшей католической стране происходит — причем, уже при королях — политическая секуляризация, то есть, их эмансипация от Рима и превращение католицизма в национальную государственную религию.

На территории России подобной диверсификации может способствовать гибридность существующего режима. Пока он удерживается на плаву, она может быть его сильной стороной, позволяя контролировать с помощью магической политической религии «русского мира» последователей как белого, так и красного ее обрядов. Это возможно в условиях деполитизации общерусского пространства, однако, если реполитизация русских произойдет через их локализацию, то логика мышления и действий политических религий и согласов, участвующих в этом процессе, может уже существенно измениться. К примеру, если где-нибудь на краю Сибири местным коммунистам удастся создать и отстоять местную советскую республику, вместо ориентации на нынешний «русский мир» они могут начать представлять его истинными носителями себя, равно как это могут начать делать русские националисты или либералы, сумевшие взять власть в других частях страны.

Будь Россия состоявшимся государством с открытой и конкурентной политической системой, потенциально способные взорвать ее «религиозные» противоречия были бы переведены в плоскость нормальной политической конкуренции. Подобному тому, как в США есть свой красный и голубой пояса, нечто подобное намечалась и в постсоветской России, где в тех или иных мегаполисах, областях или республиках традиционно побеждали либо проельцинские партии, либо «красно-коричневая» оппозиция. Путин, завоевав политическую гегемонию, долгое время опирающуюся на реальное большинство населения, спокойно мог оставить электорально-политические отдушины для оппозиционных асабийи, которым в обмен на признание его общероссийского господства выделялись бы отдельные регионы. Однако подобный плюрализм несовместим с неосоветским мышлением, в основе которого лежит идейно-политическая гомогенность. По этой причине, поддержавшего Путина либерал-коллаборациониста Никиту Белых достали даже в Кировской области, на губернаторство в которой он обменял Союз Правых Сил, а победившего на выборах главы Хакасии представителя КПРФ Валентина Коновалова непрерывно пытаются скинуть, несмотря на то, что при Ельцине эта партия играла важную роль балансира режима, в критические моменты помогая его сохранить.

Путин, на которого замкнута вся эта система, играет и весьма важную символическую роль центра сборки сменовеховского исторического нарратива «русского мира». Он может быть убран или уйти сам ради сохранения выстроенной под него системы элитными кругами, в том числе при активном участии в этом процессе адептов «русского мира» — так же, как истеблишмент Российской империи в феврале 1917 года пошел на отстранение Николая II. И если истеблишменту удастся провести такой трансфер, пусть и при участии уличной массовки, то отношение к Путину в массах станет таким же, как и к Сталину после XX съезда КПСС. Однако, если в ходе или результате этого ситуация выйдет из под контроля и выстроенная вокруг него имперская система не перегруппируется, а начнет рассыпаться, то образ Путина может вернуться в массовое сознание так же, как вернулся образ Сталина, став реваншистским символом.

Арест Никиты Белых

Как в Тридцатилетней войне главными для большинства ее участников были не вопросы схоластического богословия, а признание или непризнание власти римского центра, так и на территории ядра «русского мира» главным будет не отношение конкретно к царям, коммунистам или Путину, а геополитический континуитет таковых, воплощенный в актуальном имперском государстве и его центре. Теоретически и монархисты, и коммунисты, и даже путинисты в будущем могут встать на центробежные позиции защиты обретенных в результате борьбы за власть вотчин, но имперскими «католиками» в этом случае будут именно те, кто будет возводить соответствующие исторические мифы или их совокупность к актуальному имперскому центру или обосновывать ими необходимость его воссоздания. Противостоящие же им сторонники региональных республик будут выступать либо как «радикальные протестанты», либо как «секуляризированные католики» — невольные исторические агенты североевразийского Вестфаля.

Надо понимать, что сам по себе режим захватившей в России власть асабийи при пассивности стареющего среднероссийского населения мог бы существовать неопределенно долго, подобно тому, как в Персидском заливе существуют нефтяные эмираты, в которых друг друга сменяют лишь правящие особы и иногда династии. Однако в случае с Россией проблема данного режима заключается в ее имперском характере, а именно в том, что правящая асабийя расширила пространство своей власти на необъятную территорию и стремится к ее не просто сохранению, но и дальнейшему расширению. При этом внутри данного пространства она не дает проявляться конкурирующим асабийям, что позволило бы выстроить гибкую систему на основе баланса их интересов. Модель моноцентричной гегемонии или моногегемонии, воссозданная Кремлем в постсоветской России, предполагает, что победитель получает все, а проигравший всего лишается, что не оставляет последним других возможностей кроме как желать разрушения такой системы и стремиться к нему.

Раз имперская система не позволила в России возникнуть ни гражданской нации, ни конкуренции асабий, можно предположить, что из этих асабий, их борьбы с системой и конкуренции между собой, на фоне ее упадка может начаться формирование новых политических наций, как это было в ходе Тридцатилетней войны в Европе. Формироваться такие нации и асабийи при этом могут из подручных средств — от элитных групп, преследующих свои меркантильные интересы на местах, до идеалистов и гражданских активистов, входящих с ними в то или иное взаимодействие, и принимаемых для этого на вооружение мифов и идеологий.

Такая возможность является альтернативой двум другим — гражданско-российской и почвенно-регионалистской. Уязвимое место первой заключается в том, что количества и качества полноценных граждан в России недостаточно для того, чтобы в формате республики удерживать те пространства, которые исторически удерживала и продолжает удерживать только империя. Проблема же классического или почвенного регионализма заключается в том, что в большинстве русских регионов у их населения имперской политикой выкорчеваны корни (при замещении бескорневым населением) и осуществлен радикальный антропологический антиотбор. По этой причине не приходится надеяться на чисто почвенное сопротивление, особенно в регионах, чье нынешнее население сформировалось в результате миграций, однако, борьба за свои права и интересы может не просто привести к формированию новых локальных сообществ на чисто прагматической и ценностной основе, но и вовлечь в них свежую кровь в лице тех, кого она к себе притянет. После Майдана немало не только россиян, но и других иностранцев эмигрировали в Украину, почувствовав ее своей страной, а себя — политическими украинцами. Немало наций в современном мире — от Швейцарии до Нового света — создавались именно таким образом, не от почвы, а благодаря гравитационному притяжению к новой земле и пространству открывающихся возможностей отдельных людей и целых сообществ. И раз подобное происходило в случае с Украиной, тем более это может начать происходить в рамках пространства единого юридического гражданства, большая часть населения которого считает своим родным один язык и возводит свои корни к общим предкам.

Что интересно, концепция «России наций» вместо «исторической», «единой-неделимой» России как одной нации соответствует букве номинально действующей на данный момент конституции. Несмотря на то, что в Стратегии государственной национальной политики и ряде своих официальных документов путинско-гундяевский режим провозгласил создание единой российской нации, сама конституция РФ провозглашает источником власти в ней «многонациональный народ», а также признает принцип «равноправия и самоопределения народов». Он же провозглашен и в ряде конституций российских республик, да и сама их конструкция как государств в ее составе, как они названы в статье 5 конституции РФ, означает ее многонациональность во всех смыслах.

Однако слабым местом этой конструкции изначально было то, что за ее пределы как безнациональные были выведены области и края, населенные русскими, составляющими свыше 80% населения страны. Эта асиметрия могла бы быть устранена одним из трех способов: либо республики конституируются как нерусские автономии в русском государстве, либо наряду с нерусскими республиками в единой федерации создается русская республика — но проблема обоих этих сценариев в том, что русские так и не выстроились как гражданская нация, а представляют собой имперский конструкт, который будучи выделенным в национально-республиканском качестве подорвал бы империю в целом. Либо наряду со множеством нерусских республик могло бы возникнуть множество республик русских, но с привязкой не к русской этничности, де-факто (а возможно и де-юре) в них преобладающей, но к региональной республиканской общности.

В этой связи надо отметить весьма продуманную концепцию идеолога современного башкирского политического национализма Айрата Дильмухаметова, который настаивает на понимании будущей башкирской республики и нации как нации политической с представительством в ней основных этносов ее мультиэтнического населения. Будучи мультиплицированным, такое понимание могло бы стать основой для рамки Соединенных Наций России, где нации понимаются как синоним республик, а права народов как этнических общностей, с ними несовпадающих, оговариваются и защищаются отдельно — как коренных народов, земли которых находятся в пределах федерации и для которых она на этом основании является национальным домом (домом их национальностей), так и национальных меньшинств, согласно всем международным стандартам защиты их прав.

Айрат Дильмухаметов

С высокой вероятностью формирование новых политических наций на основе регионального республиканизма — будущее этого пространства, российского или построссийского. А вот первого или второго, это уже будет зависеть от того, в каких формах он будет проходить и как к нему будут относиться силы, доминирующие в его политическом центре. Если в нем возобладают те, кто готовы признавать низовые силы и политические общности и быть медиаторами между ними, вестфализация России может произойти относительно мирно и даже при сохранении единой политической рамки Российской Федерации. Сохранялась ведь, видоизменившись и Священная Римская Империя, объединяющая разные немецкие государства — протестантские и католические, правда, по итогам войны, как по итогам войны сохранилась в многосоставном качестве Босния и Герцеговины.

Но если российские «католики» будут пытаться удерживать народы и регионы страны под властью одного «императора» и «папы», этот процесс может вылиться не только в местный аналог Тридцатилетней войны, но и закончиться так, как это описано в антиутопии Федора Крашенинникова «После России» — не просто исчезновением единого политического пространства, но и оккупацией его фрагментов внешними силами.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*