Незавершенная революция:

1 — Базовые понятия
2 — Древняя Русь и её продолжение 
3 — Европа и Евразия. Литва и Орда. Малая и Великая Русь
4 — Великороссия: Московия, Новгород и лимитрофы. Цезаризм и папизм по-русски. Зачатие России
5 — Иван Грозный: взлет и падение России 
6 — «Смута» — несостоявшаяся национальная революция 
7 — Асабийя Романовых — Могильщик Великороссии
8 — Колонизация России и «похищение Европы» 
9 — Колониальная империя и антиколониальный фронт 
10 — «Русская матрица» и «общерусский народ» 
11 — Дворянская нация и Готторпское государство 
12 — Химера «Русской идеи» и несостоявшаяся национализация 
13 — Временное правительство и Учредительное собрание. Либералы, народники, большевики 
14 — Великая война асабий и рождение Красной империи 
15 — Новая религия, церковь и инквизиция 
16 — Интернационализм, империя, идеократия 
17 — Русская эмигрция в поисках «Национальной России» 
18 — Вторая мировая война и попытка русской национальной революции 
19 — СССР — от триумфа до распада 
20 — Ельцинизм-путинизм как приватизация России
21 — Ориентиры эпохи путинизма: неосоветизм, русский мир, евразийство 
22 — Русские альтернативы и русский тупик
23 — Российский Вестфаль: Соединенные нации или Тридцатилетняя война ?

Мир вступает в постнациональную эру, и русским тоже предстоит принять участие в этом процессе, о чем будет наш завершающий разговор в рамках этого цикла. Но от того, в каком качестве они это будут делать и в каком состоянии находиться к тому моменту, зависят перспективы и их самих, и в значительной степени становления самого постнационализма.

Один раз русские в нарушение принятых ими же за основу принципов марксизма уже попытались, минуя капитализм и буржуазную демократию, прыгнуть сразу в социализм. У этого прыжка было еще одно измерение — форсированный интернационализм, то есть, попытка миновать стадию национальной революции в отношении самих русских как осевого народа марксистско-ленинского проекта, превратив их в рафинированных интернационалистов. Чем это кончилось, известно — в итоге русские вернулись к своей «имперской ситуации», жертвой которой стал красный интернационалистический проект, а они сами, будучи деформированными неудачным утопическим экспериментом, застряли в исторической эпохе, которую так или иначе покинули все ныне уже пост-имперские нации Европы.

Этот прецедент крайне важен в начале XXI века, когда о перспективах постнационализма говорится примерно так же, как в начале XX века говорилось о перспективах социализма. Ибо до тех пор, пока на просторах Северной Евразии не будет решена задача становления гражданских наций, ее осевая общность не только не сумеет стать агентом постнационализма, но будет выступать по отношению к нему диверсантом или инверсантом, также как она была ими по отношению к социализму. Поэтому, пока гражданская нация не победит имперский народ в самих русских, от них как квазинациональной субстанции будет исходить угроза не только пытающимся освободиться от этой империи нациям, но и процессу перехода в постнациональную фазу, который будет тормозиться порождаемыми этим противоречиями.

Невольно ставший врагом сталинской империи и остающийся жупелом для ее преемников, генерал Андрей Власов звал «к борьбе за завершение Национальной революции». При этом в отличие от многих из тех, кто использует этот термин сегодня, в Пражском манифесте КОНР он четко озвучил, и что нужно завершать, и как именно нужно завершать, главной задачей сформулировав «возвращение народам России прав, завоеванных ими в народной революции 1917 года», имея в виду революцию февральскую.

В дни Февральской революции

Но как Февральская революция соотносится с Национальной революцией? С одной стороны, непосредственно — для тех наций, что стали обретать свою субъектность в ходе нее и чаяния которых решило удовлетворить Учредительное собрание, провозгласившее превращение России в федерацию. Однако проблема в том, что собственно Русская революция не захотела принять форму Национальной революции и продолжилась как революция имперская, результатом которой стало воссоздание империи на новой идеократической основе.

Генерал Власов и его идеологи совершенно правильно (хотя скорее всего и вынуждено — под давлением немцев, требующих от них компромисса с нерусскими национальными силами) апеллировали как к Февралю, так и к необходимости завершения Национальной революции, оборванной Октябрем, в том числе для русских. Но концептуально они не смогли сформулировать тот маршрут национальной революции для русских, который стихийно начал просматриваться во время гражданской войны с большевизмом в виде возникновения множества локальных русских образований. Источником русской национальной революции для них оставался абстрактный русский народ, что логично на первый взгляд, но, как говорят американцы, «так не работает», потому что практически геополитическая субъектность русских проявляет себя либо как едино-имперская, либо как множественно-локальная, что требует надлежащего осознания.

Такое осознание первыми осуществили два русских национально-революционных теоретика — Петр Хомяков и Алексей Широпаев.

Профессор Петр Хомяков начинал свою идеологическую активность еще на заре 90-х годов прошлого века как убежденный сторонник сворачивания русскими империи и перехода к национальному государству. Его лозунг той поры (и название соответствующей статьи) — «Империя против нации» позже, в нулевые годы нашего века развился в еще более радикальную формулировку «Русь против России». После неудачных попыток организовать национально-революционное движение в России в середине — конце нулевых годов (прямо скажем, что практиком он был куда менее ценным, чем теоретиком), Хомяков бежал от преследований ФСБ в Украину, где еще в 2009 году при поддержке Дмитрия Корчинского провел Съезд радикальной русской оппозиции. Не приходится сомневаться, что доживи он в Украине до Майдана, он бы автоматически стал лидером как минимум националистической части русской эмиграции и добровольцев. Однако, по личным обстоятельствам он решил совершить вылазку в Россию в 2011 году, где был вычислен ФСБ, осужден, отправлен в лагерь, в котором «таинственным образом умер» за несколько месяцев до своего освобождения летом 2014 года, когда с высокой вероятностью мог отправиться в Украину, где только-только стали востребованы его идеи.

Что, однако, интересно и важно для нас в творчестве профессора Хомякова последних месяцев его жизни на свободе, это те радикальные выводы, к которым он пришел. В своей работе «Преодоление национализма» он как русский националист к тому времени уже с 30-летним стажем с горечью констатировал, что именно т. н. русский национализм или русский патриотизм в их исторически сложившемся виде стоят на пути у превращения русских в буржуазную нацию и являются в таком качестве удобным инструментом враждебного ей государства.

«Не национализм должен вести русские массы на борьбу с новыми чекистскими феодалами. А русское народно-освободительное движение. Русское. Непременно народное. Но не национальное. Ибо нация, или несколько наций, сформируются только в антифеодальной борьбе», — расставлял приоритеты Хомяков.

Далее он развивал свою мысль: «О том, что народ и нация — понятия разные, говорено уже сотни раз. Интерпретации этих терминов и разъяснению их разницы посвящено множество работ. Разумеется, имеются разные трактовки этих вопросов. Мы не будем уходить в теоретические дебри. Заметим лишь, что в целом так или иначе признается, что нация — понятие более позднее. В нацию превращается не каждый народ. Нация формируется на базе народа, но не всегда одного. Иногда несколько народов образуют нацию. И т.д., и т.п.

Примеров тоже масса. Не будем перечислять все. Отметим лишь некоторые в качестве иллюстрации вышеизложенного. Швейцарцы — нация, сформированная на базе групп, принадлежащих к немецкому, французскому и итальянскому народам. Тем не менее, нация сплоченная и успешная. Об Америке уже не говорю. Многие сейчас не считают американцев единой нацией. Но это сейчас. А вот выходцы из Англии, поднявшиеся на борьбу против Англии, сформировали нацию в США. И несмотря на единые народные корни, эти нации разделились после войны за Независимость капитально.

…Итак, если посмотреть с этой точки зрения на русских, являются ли русские нацией? Нет. Народом являются, но нацией нет. Для нации мало иметь общие этнические корни. Для формирования нации надо, чтобы снизу, именно снизу, пошел процесс выполнения какого-то общего дела. Например, достижения независимости. Наподобие того, что добились США от Англии, или Куба от Испании. Или выполнить какой-то цивилизационный проект. Но выполнить САМИМ, а не из-под палки надсмотрщика. Для чего? Чтобы в процессе выполнения этого проекта добровольно собрались люди одного склада. Не только, и даже, возможно, не столько одной крови, но одного склада характера. С одними идеалами и одной системой ценностей.

Петр Хомяков под арестом

Так создавались все те, кто стал нациями. Те, кто это не прошел, остались народами. Пусть и великими народами, как русский. Но народами, а не нациями.

Поэтому русским еще предстоит стать нацией. Или, кстати, несколькими нациями. Почему несколькими? Да хотя бы потому, что очень трудно найти общие интересы у российских южан и сибиряков. Если не будет внешней агрессии, и если не будет давления государства, то какой общий проект может быть у жителей черноморских курортов и сибиряков? Какие совместные интересы объединят их? Объединят снизу, по доброй воле? Тем более, какие общие интересы могут быть у Москвы и любого другого региона РФ?

…Я прямо-таки вижу, как поднимаются Дальний Восток, за ним Сибирь, за ней Урал. Как в Приморье пробираются из Центральной России все, «кто хочет жить, кто весел, кто не тля». Как в этом крае собирается цвет русского народа. И формирует нацию. Нацию, которая завоюет себе право на свободу и народовластие, и будет презирать имперских паразитов и имперское быдло из Москвы и Питера. А сами выходцы из Москвы, добравшиеся до Приморья и Приамурья и своею кровью заслужившие право быть частицей этой новой свободной нации, наиболее яростно и непримиримо будут относиться к империи и имперцам.

Так же сформируются и сибиряки, а потом уральцы.

А жителям Центральной России предстоит нелегкий выбор — стать Русью, или остаться Московией. Кто-то выберет первое. Кто-то второе. И нет более приемлемого для всех выхода, чтобы разойтись территориально. Иначе просто войне не будет конца. А так, допустим, Ярославщина — Русь, Подмосковье — Московия. Впрочем, могут быть разные варианты. Мы просто привели гипотетический пример.

Вот так и сформируются полноценные нации на построссийском пространстве. Нации, спаянные внутри себя одними идеями, с одним менталитетом, одними общими интересами. Отличающиеся от тех, кто сделал другой выбор».

К схожим выводам по мере своей эволюции пришел Алексей Широпаев, который в отличие от Петра Хомякова в 90-е годы был национал-патриотом имперского типа. Уже в 2001 году, однако, он издает книгу с провокационным названием «Тюрьма народа», переиначив таким образом ленинскую характеристику России как «тюрьмы народов» применительно к русским. В 2012 году в публикации «Заметки о русском вопросе» он пришел к тем же выводам, что Хомяков:

«Попытаемся разобраться, что же делает русский вопрос таким сложным, запутанным, почти неразрешимым? Мне представляется, проблема в следующем. Россия на протяжении всех пяти веков своей истории всегда была империей. У нее нет иной истории кроме истории имперской. Само начало России в конце 15-го столетия есть продолжение империи — Орды. История русского народа за последние пятьсот лет — это история имперского народа, не имевшего других смыслов, кроме служения империи. Тот русский народ, который мы знаем, сформирован империей, имперской историей. Русские националисты хотят, чтобы Россия была нормальным национальным государством, а русские — нормальной нацией. Но можно ли это сделать на основе имперского наследия — государственного и этно-культурного?

Русские националисты считают, что необходимо объявить Россию государством русского народа. Но может ли Россия стать таковым по существу? Может ли возникнуть национальное государство, повторяю, на основе имперского наследия? Может ли стать нормальной нацией народ, все мифы, все смысловые коды которого сформировались в имперской истории и в имперском государстве?

…По существу русские националисты, призывающие сделать Россию русским национальным государством, намереваются, говоря словами В. Соловья, «национализировать имперскую политию», что подрывает «базовые принципы» исторической российской государственности. Русские националисты хотят соединить несоединимое, построив национальное государство на имперском базисе. При этом и сам русский народ, к которому они апеллируют, остается имперской квази-нацией с соответствующей ментальной системой смыслов и мифов. Очевидно, что у квази-нации не может быть осознания своих национальных интересов. Нет подлинной нации — значит, нет и ее интересов. Русский национализм в таком ракурсе довольно химеричен идеологически и крайне реакционен политически. Единственное, на что его хватает — это быть «на подхвате» у имперской власти по мере надобности. Соответственно, решение русского вопроса лежит не в плоскости национализма в обычном его понимании. Такой национализм неспособен осмыслить и решить русский вопрос, который слишком запутан и запущен исторически».

Ветеран русского национализма, Широпаев ставит на нем крест также, как и Хомяков:

«…русский национализм, апеллирующий к актуальной русской этничности, актуальной «русскости», неизбежно становится имперским. Проблема не только в империи. Сама русская этничность, большая «русскость», сложившаяся исторически, генерирует империю и определяет соответствующее положение русского народа как «имперской нации». Это некий заколдованный круг: империя эксплуатирует русский этнический ресурс, а тот в свою очередь воспроизводит и укрепляет империю».

Отсюда и радикальные выводы: «Поэтому русским недостаточно освободиться от империи. Им нужно освободиться от актуальной «русскости», решительно переосмыслив себя. Перед русским народом стоит задача исторического перерождения в совершенно новом, неимперском качестве.

Алексей Широпаев

Мало осознать, что российская государственность — это имперский пережиток, архаичное наследие царей, исторический реликт. Важно понять, что и сама актуальная большая «русскость» есть продукт империи, один из ее неофициальных или полуофициальных (на уровне известного сталинского тоста) базовых институтов. Парадокс: несмотря на наднациональный и даже антирусский характер империи, последняя срослась с русским народом настолько, что уже порой их трудно разделить. Налицо длительное взаимное врастание империи и русского народа друг в друга. Паразит (империя) уже настолько сросся со своим донором, что тот почти не мыслит себя самостоятельным субъектом, отдельным телом. Донор сливается с паразитом — это и создает устойчивую иллюзию России как «страны русских», «русского государства», придает империи русское лицо. Русский народ как бы растворен в России в качестве безликой, не имеющей ни собственной воли, ни собственных интересов этномассы, связующей огромные пространства и различные этносы.

Пока русские будут оставаться прежним русским народом, до тех пор и Россия останется прежней, исторической, т.е. авторитарной и имперской. А значит и положение русских останется прежним. Менять надо не только Россию: должен измениться и русский народ, решительно расставшись с судьбой «имперской нации»».

Практические предложения Широпаева тоже схожи: «Как же русским стать нормальным народом? Для этого необходимы две взаимообусловленные вещи: новая концепция России (НКР) и новая концепция русского народа (НКРН). НКР рассматривает будущую Россию как равноправную федерацию, скреплять которую будет не какая-либо «имперская нация» и не федеральный центр, а федеративный договор между субъектами — национальными республиками. Задача русского народа — занять свое место в этой новой федерации, самоопределиться в России, став равноправным субъектом права. Но он не может это сделать в своем нынешнем качестве, определяемом актуальной большой «русскостью». Русская республика, созданная на основе имперской общерусской этничности, неприемлема для НКР: эта огромная русская республика, субъект-монстр, нелепо растянутый от Балтики до Тихого океана, неизбежно будет воспроизводить имперскую матрицу и прежнюю историческую парадигму. Поэтому необходимо создание в составе федерации нескольких, предположительно семи русских республик на основе регионального и субэтнического самосознания — тут мы вплотную подошли к теме НКРН. Разумеется, речь не идет о попытке разделения русского народа. НКРН — это попытка разорвать роковую (для русских) взаимосвязь империи и «имперской нации», радикально сменить русские смысловые коды и, прежде всего, снять ментальную установку на «великую страну» с центром в Москве. Несколько русских республик, пребывающих наряду с другими нацреспубликами в составе новой федерации, наверняка будут тесно взаимодействовать друг с другом на основе добровольных горизонтальных связей. Такой «многополярный» русский народ приобретет динамизм, креативность, возможность развития и трансформации в нормальную политическую нацию. Не исключено, что в перспективе это приведет к возникновению даже нескольких русских политических наций, которые в рамках обновленной Российской федерации образуют некое свое особое содружество».

В принципе, здесь и замыкается круг, прочерченный по траектории от отправного тезиса генерала Власова о необходимости завершения национальной революции, началом которой он видел Февраль 1917 года. Тогда, в феврале пробудились нерусские политические нации, однако Русская революция, приняв имперскую форму, сожрала их. А так как история показала, что выходом из этого имперского тупика не может быть единая русская нация, и что русские теоретически способны принять форму гражданской нации только во множественном виде, отсюда и следует вывод — завершением национальной революции, начатой в Феврале 1917 года, должно быть образование множества наций, в том числе и этнически русских. Иначе говоря, Национальная революция для современных русских — это революция множества наций, а не одной.

Федералистская революция наций должна будет стать кульминацией всей истории русского освободительного движения, генеалогия которого включает в себя всех политических предков, боровшихся за волю и субъектность русского человека и общества, будь то эсеры, народовольцы, Бакунин, Герцен, декабристы или «славянофилы», евразийские герильи XVIII столетия, бунты стрельцов, движения времен т. н. Смуты. Но ее идеологическими папой и мамой являются, конечно, Комитет Освобождения Народов России и Учредительное собрание с последующими комитетом его участников (Комуч) и Уфимской директорией.

Логика врагов или просто оппонентов освободительного движения заключается в том, что все перечисленные силы в итоге проиграли, то есть, были, как сейчас говорят, лузерами, тогда как русский народ сделал ставку на победителей, будь то московские цари, петербургские императоры, большевики, Сталин и Путин. Однако мы исходим из того, что многовековая история этих победителей и заданная ею логика развития уже исчерпаны, поэтому то, что казалось или даже продолжает казаться победоносным, теперь тянет на дно, а потому, единственная возможность освободиться от этих гирей — отвязать их и плыть в противоположном направлении, вдохновляясь теми, кто это пытался делать раньше, когда это еще было фальстартом.

Стихийно хайдеггерианское взыскание русскими радикалами Нового Начала толкает их к мучительному поиску той отправной точки русской истории, с которой «что-то пошло не так», и в которую можно вернуться, чтобы начать все с чистого листа. Совсем уж наивные видят такой точкой 1917 год, иные — петровские и никоновские реформы, те, кто порадикальнее — политический генезис Московии и ее возвышение над другими княжествами Руси, включая Новгород и Литву, почти все так или иначе — в Батыевом нашествии и владычестве Орды, ну а некоторые даже в принятии Русью православного христианства.

Меж тем, надо признать, что пресловутое «ордынство», в неприятии которого сходятся почти все, лишь закрепило и максимизировало колониальный характер политической организации Руси. Автохтонистский инфантилизм с россказнями про некое племя Рось, из которого разрослась древняя Русь, понимаемая как народ и страна (эдакий nation-state), мешает осознанию того, что в ее лице мы имеем дело с изначально колониальным образованием на территории подконтрольных ему туземцев. Этим образованием было то, что Алексей Толочко-младший считает аналогом британской Ост-Индской компании — военно-торговую факторию, подчинившую себе транзитный маршрут из Балтийского в Черное море, вокруг которого жили местные племена. Значительная часть из них, как уже очевидно, до того была данниками влиятельной, развитой мультикультурной державы — Хазарского каганата, владением которого с высокой вероятностью был и Киев (Куява). Постепенно продвигаясь и вгрызаясь в эти земли варягам-руси как циркумбалтийской военно-торговой консорции, удалось взять их под свой контроль, оттеснив Хазарию.

Эта история общеизвестна, но в ее восприятии традиционно преобладает внешний аспект — геополитический. Иначе говоря, русские, естественно, ассоциирующие себя с русами, воспринимают их продвижение как свой триумф и становление собственной нации. Однако проблема в том, что большинство современных этнических (то есть, имеющих ко всей этой истории генеалогическое отношение) русских являются потомками не этих русов (хотя, какая-то часть происходит и от них), а того местного населения, которое они сделали своими данниками, подданными. Показательно в этом смысле, что в наиболее архаичных, а значит, сохранивших историческую память о древности финских и балтских языках, страна Россия до сих пор называется не по имени Русов, а по имени автохтонных племен, которые они возглавили. В финских карельском, эстонском и собственно финском языках она ассоциируется с венедами — древними насельниками юга Балтики, впоследствии северной ветвью славян (в то время как центральные и южные территории Руси-Украины связаны с антами — южной ветвью): «Venäläinen», «Veneman», «Venäjä» — в финском, «Venelane», «Venemaa», «Vene» — в эстонском; «Veneä» — в карельском. А вот балтский латышский язык зафиксировал чуть более поздних насельников этой территории. В нем Россия до сих пор называется «Krievija», а русские «krievi» — по имени племени кривичей.

Вообще, нужно помнить, что основной демографический массив современных этнических украинцев происходит от конкретных племен древлян, полян (в меньшей степени северян), а также славянизированных причерноморских аланов и тюрок, что и дает основания многим украинским историкам видеть специфику этого народа в до-руськой эпохе — тут и трипольский миф, и черноморская доктрина Юрия Липы. Этнические белорусы являются потомками кривичей, дреговичей и радимичей — это насельники балто-славянской зоны. Что касается этнических русских или великорусов, то их предковая популяция состояла в основном из двух крупных блоков. Один — это кривичи, как и у белорусов, с пониманием того, что кривичи представляли собой тоже не монолитное целое, но континуум, в котором различаются полоцко-смоленские и псковско-новгородские версии (соседи ильменских словен) и далее с продвижением к Поволжью с севера и запада. Второй — это насельники собственно Великой Руси и ее восточной части в лице местных финских племен с собирательным названием «меря» (меря, мурома, весь, чудь) и славянского племени вятичей, дольше всего дистанцировавшихся от власти Руси.

К вятичам и мере вернемся позже, а пока поговорим о Кривии, именем которой архаичные балты неслучайно называют нашу страну. Многочисленные сведения позволяют судить о том, что именно здесь завязывались узлы взаимоотношений варягов-русов и туземцев, вокруг которых впоследствии плелась сеть того, что позже стало Русью. Кривичи участвуют как в призвании варягов, так и в борьбе против них, строят для них ладьи, участвуют в их походах. И вот тут возникает важный вопрос — что помимо географического фактора способствует этой близости? С высокой вероятностью сам характер кривичей как славянизированных балтов, учитывая то, что таким же был маршрут развития варягов как циркумбалтийской общности, постепенно перешедшей на славянский (на кривичской основе) и определенно при вовлечении в этот процесс немалого числа кривичей, так как варяжская консорция пополнялась и из представителей туземных народов.

Однако тождества между этими феноменами не было. Варяги, русь были колониальным экстерриториальным образованием, кривичи — локальным явлением. Противоречия между ними проявили себя в весьма показательной истории с Полоцким княжеством как одним из ведущих центров кривичей. Будучи вечевой республикой, похожей на Новгород, он имел собственную княжескую династию, глава которой Рогволод, согласно преданию (достоверность которого, впрочем, оспаривается) тоже имел циркумбалтийское происхождение, но отличное от князей Руси. И тут происходит известная история, когда в ответ на оскорбительный отказ его дочери Рогнеды выйти замуж за уже киевского князя Владимира как сына рабыни, последний захватывает Полоцк и на глазах у Роговолода и его семьи, после этого убитых, «берет в жены Рогнеду». Вспомним в этой связи похожую историю — с карательной операцией Ольги против древлян, убивших ее мужа, князя Игоря за попытку собрать с них повторную дань. Во всех подобных случаях мы имеем дело с взаимоотношениями колониальной организации с местными сообществами, пытающимися отстоять от нее свою независимость.

Интересно также, что как в случае с древлянами, так и в случае с кривичами речь не идет о бескопромиссном отторжении местными племенами русов. Древляне признают их политическое господство, но восстают, когда те переходят меру, пытаясь снять с них двойную дань. Кривичи также исправно строят и поставляют для варягов ладьи, на которых они ходят в походы, и сами в них участвуют, но дорожат своими вечевыми вольностями, а их знать — своей родовой честью. Дольше же всех политическим амбициям Руси, как уже было сказано, сопротивляются вятичи, проживающие в наиболее отдаленных от ее складывающейся метрополии окраинах.

И «крещение Руси», и «ордынское иго» накладываются уже на эту реальность, эту почву. Но дальше все это уже эволюционирует в двух направлениях. Например, если мы посмотрим на Новгород, то увидим, что ни наличие в нем пришлого князя из варяжской династии, ни наличие архиепископа, представляющего греческую церковь, ни выплата дани Орде не мешали ему иметь и сохранять свой уклад вплоть до его поглощения Московией. Не мешали, очевидно потому, что будучи частью транслокальной княжеско-церковной сети Руси, новгородцы были политически субъектным республиканским сообществом. Новгородцы были демосомпополо со своими грандами или, говоря современным языком, политической нацией, с существованием которой приходилось считаться всем внешним силам. Это наиболее яркий пример республиканской альтернативы, которой противостоял другой, победивший путь — превращения княжеской власти в самодержавную, а подвластного ей населения в просто «русских», подданных «руси».

Вокруг термина «русские» существует масса филологических спекуляций, мол, это не существительное, а прилагательное, а потому русские — это не народ, а сборная солянка «русских татар», «русских немцев», «русских евреев» и т. д. Однако «русские» это более поздний термин, тогда как раньше употреблялись другие понятия — «русины» или «русичи». Но в рассматриваемой нами перспективе проблема заключается в том, что все они отвечают не на вопрос «какие» или «что», а на вопрос «чьи», то есть, являются обозначением подвластных «руси» как колониального субъекта.

Рассуждай автор этого нарратива в левой перспективе, и он бы пришел к выводу, к которому неизбежно придут исходя из этих вводных носители соответствующего мировоззрения — о необходимости деколонизации современных этнических русских через полное отвержение колониального корня руси в самосознании и самоназвании и возвращении к корням и самоназванию тех народов, потомками которых они в массе являются: кривичей, вятичей, мери и т. д. Значительная часть истины в ней есть, ведь мало кто из нас является потомками собственно русов, но даже у тех, кто в лучшем случае является ими по прямой линии (гаплогруппе), в его или ее «русской крови» преобладает кровь этих племен, сейчас уже скорее всего перемешанная. В новоевропейской истории есть прецеденты подобных попыток деколонизации — например, во время революции во Франции было распространено представление революционеров о себе как о галлах, порабощенных правящей прослойкой франков, давших имя этому государству. И надо сказать, что в случае с Францией подобная постановка вопроса, равно как и обращение бретонцев-кельтов к собственным корням, имела серьезные основания не только потому, что большинство французов это потомки романоязычных галлов, а не германоязычных франков, но и в силу ярко выраженного колониального паттерна французской идентичности, выраженного в стремлении к расширению и унификации, породившим те проблемы, с которыми ее носители сталкиваются сейчас.

Древний Новгород

Однако тут мы подходим к важным проблемам политической философии. Например, для многих современных регионалистов, среди которых немало неоязычников, характерен идиллический взгляд на «естественное состояние» народов и территорий, пребывающих в мире, до появления имперских и прочих гегемонистских (орденских и т. п.) образований. Конечно, такой инфантилизм не выдерживает никакой критики — он разбивался о реальность в прошлом, разбивается в настоящем и явно будет разбиваться в будущем. Природой собственно политического, на наш взгляд, был, есть и будет стазис, то есть, война или борьба в иной форме. В этом отличие политики от экономики в широком смысле как домоустроительства, являющегося сущностью локальной «политики». Отголоском этой идеи является и современный подход в ряде стран, которые могут предоставлять иностранцам, укорененным в некой местности, право голосовать на муниципальных выборах, но не выборах в государственные органы власти — центральные и региональные, и не наделяют их специфическими правами граждан, членов нации как политического феномена.

Идиллическому локализму с этой точки зрения так или иначе придется иметь дело с политическими «зверями», и новгородцы хорошо понимали это, приглашая защищать себя князей со своими дружинами. Кстати, сам Новгород отнюдь не был пацифистским образованием — новгородские ушкуйники ходили с грабительскими походами по Волге, и первыми из славян достигли Сибири тоже они. Просто в случае с Новгородом эта геополитическая и военная активность была делом специальной категории людей, сосуществующих с локальной республикой и приносящей ей пользу, а не подчиняющих ее себе и не упраздняющих ее.

В такой перспективе Русь и производное от нее представляет собой тот политический горизонт, от которого нереально отказаться. Однако надо отличать сознание представителей Руси как транслокальных политических асабий и русских как подданных любой господствующей асабийи. Просто «русские» запрограммированы быть инструментом в руках власти, которую они хронически не могут (и вряд ли смогут) поставить под свой контроль. А потому, для большинства русских альтернативой этому может быть только превращение «русского» в прилагательное, то есть, его приложение к тому, что само способно быть субъектом и подчинять его себе, как Господин Великий Новгород подчинял себе Русь в лице князей и архиепископов. Помимо дееспособных локальных сообществ, особенно в тех случаях, когда они отсутствуют (но должны будут возникнуть в ходе «вестфализации» России), это может быть причастность к любой идентичности, наделяющей ее носителей субъектностью — религиозной, идеологической, субкультурной, корпоративной и т.д.

Ревитализация корней, зацементированных Русью, может быть одним из направлений деколонизации наряду со становлением горизонтальных (локальных, региональных) и вертикальных (консорциалистских) идентичностей в пространстве русских языка и этники. Весьма перспективен в этом смысле проект «Меряния», который не противопоставляет русскую, точнее, великорусскую идентичность идентичности и укладу сохранившихся автохтонных народов северной и центральной Великороссии, а пытается ревитализировать ее через осознание ее реальных субстратных, автохтонных корней. Для западной части великорусов это мог бы быть проект «Кривия», как ревитализирующий корни их самих, так и наводящий мосты с их родственниками — белорусами и балтами. Для восточных великороссов, соответственно, это Вятский проект, причем, в рамках этих реконструкций было бы плодотворно проследить взаимосвязи идентичности и наследия субстратных племен и последующих княжеств, возникших на территории их обитания, чья самобытность абсолютно затерта москвоцентричной русской историографией. Еще в большей мере это касается территорий поздней колонизации, таких как Урал и Сибирь. Впрочем, что касается последней, реконструкторские инициативы ее «областников» имеют давнюю историю и весьма плодотворны.

При подобном развитии «общерусская» идентичность и/или культура действительно могли бы быть беспроблемно деэтнизированы, как того хотят их «защитники», не имеющие этнически русских корней и не желающие отказываться от своих нерусских этнических идентичностей. Если русское становится прилагательным, нет никаких проблем в наличии русских евреев или русских армян, при условии, что сами этнические русские начнут осознавать себя русскими мерянами, вятичами, кривичами, сибирскими старожилами и т. д.

Впрочем, по аналогии с США, где тоже есть итало-американцы, ирландо-американцы и т. п., но в массе носители соответствующих корней, особенно когда они переплетаются, сливаются в «белых американцев», отталкиваясь от таких же крупных блоков «афро-американцев», «латиноамериканцев» и т. п., можно предположить нечто подобное на просторах России, где уже присутствуют многочисленные сообщества среднеазиатов, кавказцев и, видимо, будет все больше восточноазиатов. В обиходном языке от них отделяются собирательные «славяне», в которые на практике записываются и чуваши, мордва и т. п. Это является поводом для постоянной иронии, особенно в среде народов, у которых принято ставить под сомнение славянскую природу самих русских. Однако, например, собирательным названием для народов Восточной Европы, будь то славяне, балты, финны, булгары, было собирательное «сакалиба». Понятно, что это арабское название не получит массового распространения в современной Восточной Европе, но использование собирательного «восточноевропейцы», покрывающего собой и потомков кривичей, вятичей, мерян, и нынешних мордвы, карелов и пр. для крупного супраэтнического блока по аналогии с «белыми американцами» было бы вполне уместно.

Вообще, надо понимать, что этнос как традиционная структура становится все менее актуальным для представителей атомарных урбанистических сообществ, оставаясь уделом сообществ более архаических, как правило, закрыто-диаспорного типа. Из этого очевидного факта часто делается банальный вывод о неактуальности этничности в настоящем и будущем, но делающие его просто не понимают разницу между этничностью как субстанциональным феноменом и этносом как социальной структурой. Меж тем, еще советский этнолог Юлиан Бромлей различал «этникос» и «ЭСО», понимая под первым своего рода стихийную и глубинную этничность, а под вторым — этносоциальной организацией — конкретный способ ее сборки. Этнос в традиционном понимании, подразумевающий единство всего уклада и мировоззрения его членов, это действительно то ЭСО, которое неактуально не только для все большего количества русских, но и других «расползающихся» модерных и пост-модерных народов. Но это не означает, ни того, что их представители не обладают этничностью как «этникос», ни того, что они не испытывают потребности в ней. Популяционные самоидентификация и генофонд являются глубинными маркерами и критериями притяжения и отталкивания даже среди городских жителей, давно утративших традиционные этническую культуру, уклад и мировосприятие, и в контексте фиксируемого политологами тренда «нового трайбализма» нет оснований считать, что в ближайшей исторической перспективе это будет меняться.

Юлиан Бромлей

Исходя из такого понимания, можно будет отказаться от определения представителей одного этникос как одного этноса с жесткой структурой, давая вместо этого возможность как проявляться различным, конкурирующим или параллельным ЭСО, так и существовать людям, не нуждающимся в них вообще. Однако если говорить о России в целом, то это пространство, в котором кроме русских регионов, где такой внутрирусский или пострусский этноплюрализм будет вполне уместен, существуют территории с действительно полиэтническим населением, то есть, разными этникосами и в некоторых случаях сохраняющимися традиционными этносами. В таких случаях сохранение этноса возможно и необходимо в качестве конвенциональной рамки для представительства и баланса интересов между действительно разными этничностями и выраженными этносами. То есть, например, в республиках вроде Башкирии, Якутии и т. д. «русские» могут сохраниться как таксон первого порядка наряду с «башкирами», «якутами», «татарами» и т. д., при том, что внутри них уже могут быть таксоны второго, третьего и т. д. порядка, которые являются их внутренним делом и не должны использоваться для нарушения баланса интересов и представительства основных сообществ. То же верно и в отношении права на возвращение или гражданство, которое по убеждению автора этих строк, должно быть закреплено для представителей всех коренных народов России — для его реализации также разумно отталкиваться от конвенциональных этнических рамок, сложившихся исторически, то есть, предоставлять его обладающим предками — конвенционально русскими или татарами, а не скажем, кривичами или булгарами, соотнесение с которыми является личным делом и правом человека и может проявляться в неформальном порядке.

Подход конвенциональной рамки — это то, что было бы оптимально использовать не только в отношении этноса — в описанных случаях, но и в отношении политической нации. Да, мы в России или Северной Евразии далеко не уйдем без становления политических или гражданских наций как рамки республиканского политического сообщества. Но классическая модернистская «нация», особенно континентального европейского типа, предполагающая жесткую языковую, культурную и этническую гомогенизацию пространства — это не то, что нужно нам в нашей гетерогенной, мультиэтнической и мультиконфессиональной Северной Евразии. Политическая нация как синоним республиканского политического сообщества, включающего в себя людей не по принципу этничности, а по принципу гражданской лояльности — это оптимальная возможность пройти между Сциллой и Харибдой на этом пространстве. Конкретно для русских переход к такому пониманию должен закрыть и тему т. н. «разделенного народа» или «разделенной русской нации». Есть много политических русских или нерусских наций, членами которых могут быть этнические русские, и есть русский народ как этническая макро-группа, которую существование этих наций и государств, на территории которых проживают ее представители, никак не «разделяет». И этим этническим русским следует учиться быть лояльными членами своих политических наций и государств, что только повысит их конкурентноспособность, при этом двери собственно России как дома их национальности (конвенционального этноса) и в особенности ее русских республик должны быть открыты для них, в том числе, если у них не получается вписаться в государства-нации и республики нерусские.

Плюралистическое многорусье (термин А.Широпаева), в рамках которого люди русского происхождения и языка, сохраняя конвенциональную общность-рамку, проявят субъектность во множестве политических и идентитарных форм (мультитюд), есть необходимое условие успешного завершения национальной революции, наследующей задачам Комитета Освобождения Народов России, Учредительного собрания, народовольцев, автохтонных повстанческих движений Северной Евразии и незавершенной Русской революции начала XVII века.

7 комментариев

  1. > Популяционные самоидентификация и генофонд являются глубинными маркерами и критериями притяжения и отталкивания даже среди городских жителей

    Это давно не так. Мир за последние 5 лет сильно изменился. Изменилась и Россия.

    Когда по любому русскому городу (Твери, Тамбову, Туле) идёт русский саляфит в коротких штанах, в белой арабской вязаной шапочке, с бородой без усов и при этом с абсолютной финно-угорской внешностью (голубые, серые или зелёные глаза, бледная белая кожа, белые волосы), то его считают врагом и чужаком даже русские со славянский внешностью (чёрные волосы, карие глаза, белая кожа, но не особо бледная). Зато чумазые армяне-христиане или грузины-христиане для современных городских альт-райт-ксенофобов — свои.

    Когда по русскому городу идёт русская мусульманка с финно-угорской внешностью (как у Аиши Корчагиной), в кроссовках, химаре, абайе, то её считают «чуркой» даже русские люди со славянской внешностью. Зато православный человек Радий Фаритович Хабиров для них — свой, нормальный, «мусульманин здорового человека, а не мусульманин курильщика». То же самое относится к иностранным студентам-чернокожим христианам. Они для горожан — свои.

    Давно прошли времена, когда деление «свой/чужой» проходило по внешности (финно-угор, славянин, тюрок), этносу (происхождение, родословная, родители, деды, бабки) или по нации (цвету паспорта). Сейчас все делятся на «свой» и «чужой», на «друг» и «враг» по фундаментальным идентичностям, то есть по религиям (в случае верующих) и по радикальным идеологиям (в случае атеистов).

    • А условный Радий Фаридович в российских реалиях это кто? Скорее всего, татарин, максимум кавказец или среднеазиат, часто с русской мамой, то есть, человек того же или схожего генотипа и фенотипа. Далеко не уверен, что обрусевшего бенгальца или африканца будут воспринимать также или африканского мулата даже с русской мамой и фамилией, равно как и китайца.

      Конечно, такие люди, будучи глубоко обрусевшими, тоже могут восприниматься как свои для тех, кто их знает, но первое восприятие из серии «встречают по одежке» будет другим.

      Что касается религиозного и культурного отчуждения даже внутри одного этникоса, с этим никто не спорит, как и с тем, что порой идентификация и враждебность по этому принципу может перегибать этно-расовую и проходить поверх последней. Собственно, я не раз об этом писал, разбирая феномен современной исламофобии. И в заключительной гоаве цикла, даст Бог, об этом будет тоже.

      • Харун, я с увлечением читаю данный ваш блог. Серия постов «Незавершенная революция» очень интересная, вот только зря вы стараетесь развивать тему соединённых наций России. В России всё идёт к развалу на несколько «Сомали» и к югославскому сценарию с религиозными войнами и лозунгами «Серба — на вербу», «Влаха — на плаху», «Deus vult», «Аллаhу акбар». Внешние силы (обе крупнейших партии США) и внутренние (методологи, РПЦ, ФСБ) в любом случае устроят в России серию продолжительных религиозных войн, преследуя свои цели, по всей видимости. На ОРДИЛО, Шаме, Ичкерии уже всё опробовано, протестировано. Чекисты не отдадут никому задокументированные архивы своих преступлений, закопанные кубометры долларов, дворцы и не отправятся вместе с семьями и подельниками на трибунал. Им проще запустить сценарий религиозных войн и спрятать все концы в воду.

        Не хочется давать вам советы (это звучало бы высокомерно с моей стороны), но… лучше бы вы вашу интуицию и интеллект направили на поиски способов минимализации потерь 20 миллионов российских мусульман в ходе грядущего югославского сценария… как российским мусульманам в случае наступления часа войны забрать в могилу как можно больше российских кяфиров и не допустить в своих рядах больших потерь и сценария «Резня в Сребренице».

      • Исламофобия в России чётко делится на две возрастные группы:

        1. Условно говоря, старше 40 лет. Эти люди прошли полноценную социализацию в СССР и способны группироваться лишь на базе этнической солидарности. Это заметно во всём: вот приходит такая 45-летняя татарская женщина с языческим именем Венера в мечеть или исламский центр и говорит: «Я хочу пообщаться с татарами. Татары тут есть?» И у этой женщины из-под платка торчат волосы и шея, а также руки по локоть и ноги снизу из-под платья. И на неё с недоумением смотрит толпа 20-летних прихожанок, одетых строго по Сунне и сидящих вперемешку — татарки, иностранные студентки-негритянки, башкирки, индонезийки, таджички, аварки… И тут кто-то из молодых татарок спрашивает на русском, а зачем этой Венере понадобилось пообщаться именно с татарками.

        Так вот, то же самое характерно и для кяфирских женщин старше 40 лет. Они способны мыслить только этническими категориями (религия у них — приложение к этносу, прибитое гвоздями, её менять якобы нельзя). Какая-нибудь 50-летняя якутка будет считать чужаками весь якутский джамаат, где якуты-мусульмане женились на якутках-мусульманках. Так что никакой проект якутского НОРМа не помог бы защитить мечеть от закрытия. Даже мусульмане-якуты для кяфиров-якутов — это гураба, по сути другой этнос, как и кыргызы.

        2. Условно говоря, моложе 30 лет. Эти люди вестернизированы, глобализированы, придерживаются ультраправых взглядов, вдохновлены брейвиками и новозеландскими террористами. Они видят Ислам как угрозу глобальной белой иудейско-атеистическо-языческо-христианской цивилизации. Такие исламофобы говорят, что представители этнически неисламских народов, принявшие Ислам, являются врагами номер один и должны уничтожаться в первую очередь. Проще говоря, они предлагают сначала перестрелять весь русский НОРМ и якутский НОРМ, а только потом браться за кыргызов, негров, аварцев, башкир, индонезийцев. При этом любого белого иудея, белого атеиста, белого родновера и белого христианина они считают себе братьями.

        Вывод. Никакими этнически эндогамными джамаатами нельзя победить исламофобию, потому что советские поколения будут продолжать ныть и выть, что «наша татарская мечеть превратилась в безумный интернационал, где даже с татарками не пообщаешься, да и татарки уже не те, кучкуются с интернационалом и женятся на арабах», а постсоветские поколения будут продолжать призывать к глобальной религиозно-расовой войне, первыми целями которой являются норвежцы-мусульмане, русские мусульмане, якуты-мусульмане.

        • Скажите, зачем вы флудите комментариями под темами, к ним отношения не имеющим? Разве эта публикация посвящена теме исламофобии и этнических джамаатов?

          • Хорошо, если это здесь оффтопик, то закончим беседу. Подожду заключительную часть цикла.

      • > Собственно, я не раз об этом писал, разбирая феномен современной исламофобии. И в заключительной гоаве цикла, даст Бог, об этом будет тоже.

        Я бы даже так сформулировал. На постсоветском пространстве люди старше 70 лет придерживаются идеологии глобального интернационализма и борьбы с Западом, от 30 до 70 лет — этнического национализма (любого), а моложе 30 лет — либо глобального исламского национализма (саляфиты, хизбии, ихваны или просто сочувствующие мечтатели), либо глобального антиисламского национализма (RaHoWa, alt-right, сионизм). При этом со сменой поколений происходит радикальное преображение «политикума»: по сути, весь молодёжный политический спектр/компас свёлся к «Ты за Ислам или против», «Ты за мусульман или против».

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*