Незавершенная революция:

1 — Базовые понятия
2 — Древняя Русь и её продолжение 
3 — Европа и Евразия. Литва и Орда. Малая и Великая Русь
4 — Великороссия: Московия, Новгород и лимитрофы. Цезаризм и папизм по-русски. Зачатие России
5 — Иван Грозный: взлет и падение России 
6 — «Смута» — несостоявшаяся национальная революция 
7 — Асабийя Романовых — Могильщик Великороссии
8 — Колонизация России и «похищение Европы» 
9 — Колониальная империя и антиколониальный фронт 
10 — «Русская матрица» и «общерусский народ» 
11 — Дворянская нация и Готторпское государство 
12 — Химера «Русской идеи» и несостоявшаяся национализация 
13 — Временное правительство и Учредительное собрание. Либералы, народники, большевики 
14 — Великая война асабий и рождение Красной империи 
15 — Новая религия, церковь и инквизиция 
16 — Интернационализм, империя, идеократия 
17 — Русская эмигрция в поисках «Национальной России» 
18 — Вторая мировая война и попытка русской национальной революции 
19 — СССР — от триумфа до распада 
20 — Ельцинизм-путинизм как приватизация России
21 — Ориентиры эпохи путинизма: неосоветизм, русский мир, евразийство 
22 — Русские альтернативы и русский тупик
23 — Российский Вестфаль: Соединенные нации или Тридцатилетняя война ?
24 — За завершение Национальной революции

Сегодня путинская Россия является одним из видных участников Большой Игры, причем, на поворотном этапе мировой истории. Да, именно «путинская Россия», а не «Россия» вообще, потому что ее роль и интересы в этой игре от и до определяются не интересами ее страны или народа, а исключительно интересами той группировки, которая подмяла их под себя и опираясь на них строит свои отношения с внешним миром.

Собственно, так в России было всегда — в мировой политике она была вещью (res) не ее так и не состоявшегося в качестве субъекта народа (publica), а правящих группировок — асабий. На протяжении веков эти группировки действовали в соответствии с геополитическим паттерном исторической России, сформировавшейся на пост-ордынском пространстве за счет его колонизации-заливки русской крестьянской массой, успешно размножавшейся в рамках аграрно-крепостного уклада. Таким образом, можно сказать, что веками интересы русских царей и русского народа действительно совпадали, конечно, если понимать последний не как совокупность индивидов с собственными достоинством, правами и интересами, но как «вещь», как поголовье, которое в собственных целях разводит хозяин стада.

Слом этого тренда впервые произошел при коммунистах, которые появились в момент, когда возможности развития в рамках аграрно-крепостного уклада уже были исчерпаны и на повестке дня стоял вопрос о неизбежности и необходимости перехода русских к индустриально-городскому укладу с соответствующей социально-политической трансформацией. Самодержавная готторпская группировка в этот момент совершила акт самозаклания и заклания своей империи, когда вместо того, чтобы взять под свой контроль и провести эту трансформацию, максимально сконцентрировав силы на этом чрезвычайно сложном процессе (20 лет без войн и революций по Столыпину) продолжила вести себя так, как будто бы ресурс и безотказность крестьянского пушечного мяса безграничны и позволяют продолжать бесконечное расширение империи. Впрочем, коммунисты, как оказалось, лишь продолжили их дело, использовав поверхностную модернизацию для обновления империи, продолжающей относиться к русской массе так же, но переводя ее из крестьянского в индустриально-городское состояние, совместимое с ее развитием.

Парад на Красной Площади, 30 — е года

Примерно к 70-м годам прошлого века демографическая, а с ней и социально-политическая «русская матрица», на которой стояла историческая Россия, сломалась и начался т. н. «русский крест». Макро-историческая необходимость социальной и политической модернизации русских и страны в целом встала со всей остротой, но таковая была с треском провалена недееспособной «элитой», променявшей решение этой задачи на возможность приватизации создававшихся поколениями «общенародных» активов.

Историческая проблема современного «неофеодализма» с «элитой», обстраивающейся поместьями, сопоставимыми с дворцами петровской и екатерининской эпох, и набивающей свои карманы благодаря «административному ресурсу», именно в этом. Веками подобные отношения правящего слоя с бесправным населением в России не противоречили ее успешному геополитическому развитию, потому что большинство населения находилось в рамках аграрного уклада, позволявшего размножаться его поголовью, обеспечивая это геополитическое образование экономическими и демографическими ресурсами, необходимыми для его экспансии. Сегодня правящий слой России продолжает относиться к ее населению ровно также, как он это делал веками, но теперь это имеет противоположные последствия — стремительную деградацию населения и скукоживание пространства развития страны.

Я не сомневаюсь в искренности Путина, считающего себя продолжателем дела «исторической России» и думаю, что с этой точки зрения он не видит противоречий между своей миссией и своим отношением к подвластному населению — ведь именно так веками к нему и относились его правители. Относились так же, но тогда это работало — уклад был другой, и эта плантаторская по сути модель органично вписывалась в мир-систему. Сейчас это уже не работает и не будет работать, и Россия стремительно утрачивает свою нишу в мировой экономике — аграрную ли, индустриальную ли, уже не говоря о постиндустриальной, шанс занять которую был упущен нынешней «элитой», как позднесоветская «элита» упустила шанс на реформы по китайскому сценарию. Единственный их ресурс — это углеводороды, труба, но это ресурс максимум на несколько десятилетий, после исчерпания которого страна по сути оказывается на руинах, потому что эти банкроты не способны осуществить диверсификацию источников развития даже так, как это делают вчерашние бедуины в странах Залива.

«После нас хоть потоп» — это сознательный или подсознательный императив российских гегемонов, архетипически наследующих экстенсивную парадигму, проявлением которой было, в частности, подсечно-огневое земледелие, это следствие запоздавшего и поверхностного неолита в Северной Евразии. Однако уходить они пока не собираются, напротив, чувствуют себя в расцвете сил и возможностей, чему способствуют как беспомощность раздавленного российского населения, так и противоборство в стане мировых центров силы. Благодаря этому в своей Большой игре кремлевские могут позволить себе опираться не на развитие страны, а исключительно на силу, которая была создана раньше, точнее, ее остатки. Так как речь идет исключительно о ядерном оружии, в такой игре ва-банк ставка делается только на то, что те, кому есть, что терять, не решатся идти до конца. Но это балансирование на краю пропасти, потому что при таком развитии, сколько веревочке ни виться, а концом должны будут стать либо геополитическая капитуляция или коллапс (спасительный сценарий для человечества и самого населения России), либо глобальный ядерный апокалипсис.

Глубинное противоречие во внутренней политике этих «защитников исторической России», по сути осуществляющих ее историческую ликвидацию (в силу ее неспособности к трансформации), транслируется и в их внешнюю политику. Путин позиционируется и воспринимается многими в соответствующих кругах как борец за суверенитет национальных государств, союзник и чуть ли ни надежда их патриотов. Однако национальные государства, особенно в Европе, где их сторонники с надеждой смотрят на Кремль, базируются на совершенно других основаниях — это stato, ограниченные правом внутри и вовне, являющиеся вещами (res) их политически организованных народов (publica). Путинская власть не только ничем не ограничена внутри, будь то писанные законы, которые в России не стоят ничего, или формальные институты, которые являются фикциями и декорациями, но и демонстративно не собирается ограничивать себя вовне.

«Границы России нигде не заканчиваются» — это декларация никакого не национального государства, а международной ОПГ, впервые в истории послевоенной Европы аннексировавшей международно признанную (в том числе и ей самой) территорию соседнего государства, устраняющей своих противников по всему миру, вмешивающейся во внутриполитические процессы в других государствах с целью их дестабилизации, свержения неугодных и привода к власти угодных политиков, прикрывающей международный наркотрафик, используя дипломатический иммунитет, организующей кибератаки, а в последнее время активно участвующей в массе конфликтов посредством своих ЧВК (пригожинцы). Конечно, на это можно возразить, что то же делает и Америка, а мы мол чем хуже. Однако, во-первых, именно то, что Америка делает это, и превратило ее в красную тряпку сторонников государственных суверенитетов, во-вторых, если точнее, делают это американские спецслужбы, против всевластия которых борются их же собственные общества и которое ограничено институтами их государства (stato) и права, в то время, как в России первые полностью подмяли под себя вторые, и творят, что хотят, и в стране, и в мире.

По этой причине путинская Россия является полным антиподом идеала национальных государств и их международного сообщества и права, более того, позиционируя себя в качестве их защитника, выступает как троян в их стане. Последнее проявляется, в частности в том, что попавшие на этот крючок Кремля европейские националисты, в итоге начинают мыслить и действовать как часть международной мафии, попирая принципы суверенитета своих государств и их публичные интересы в угоду завоеванию или сохранению власти, как это показал скандал с лидерами австрийской Партии Свободы на Ибице и многие аналогичные инциденты размером поменьше.

При этом, используя т. н. «правых» как своих троянов, Кремль, конечно, не основывает свою политику на соответствующей идеологии, как это было в советский период. С таким же успехом как «правых» он может использовать в своих интересах и «левых», что пытается делать в Венесуэле, на постсоветском пространстве, в странах восточной Европы вроде Чехии или даже западной (партия Linke). Понятное дело, что к идеям борьбы за социальную справедливость он имеет такое же отношение как к идеям борьбы за суверенные нации, то есть, никакого. Кремль внеидологичен, и в очередной раз констатировать, что его политика имеет гибридный характер — это избыточная банальность.

Путин и Пригожин

Такая гибридность является сильной стороной Кремля в мировой Большой игре, но она же выбивает из нее русских в любом самостоятельном от него качестве. Русские не могут участвовать в глобальной политике ни как самостоятельные правые, ни как самостоятельные левые, ни как экологисты, но только как путинские или — в маргинальном меньшинстве — антипутинские. Глобализация неизбежно будет происходить, хочет ли того Кремль или нет, вопрос только в том, с какой скоростью и в каком формате. Впрочем, Кремль, а точнее кремлевские как раз хотят глобализации — еще как — просто хотят замкнуть ее на себя, отрезав от нее остальных русских. По этой причине русские, ориентированные на соответствующие направления и тренды, не могут участвовать в их глобальной политике, но могут делать это либо как инструмент Кремля, либо как инструмент против Кремля. И делать им это приходится совместно с ценностно чуждыми силами, потому что критерием политического различения «друг — враг» на практике становится отношение не к ценностям и идеям, но к Кремлю и его политике.

Таким образом, все русские «яйца» сложены в одну — дырявую — корзину и все ставки сделаны на одну лошадь — загнанную и хромую. Во времена Холодной войны русский воспринимался в мире как синоним советского, коммуниста, даже несмотря на наличие многих тысяч непримиримых русских антикоммунистов. Но коммунизм, по крайней мере, был возвышенной (хотя и сатанистской по факту) утопией, а какой образ закрепился за русскими в мире сегодня? Судя по нынешним трендам западной культуры — это образ мафиози, отморозков, несущих с собой не возвышенные идеалы, а исключительно нигилизм. И это результат путинизма, превращения русских в путинских и позиционирования путинских в качестве русских.

Если такое отождествление в итоге не закончится не только концом исторической России (или нынешней цивилизации в результате ядерного апокалипсиса), но и полным крахом русского во всех смыслах (включая альтернативные путинизму и исторической России), на смену этому гибридному «русскому миру» должна будет придти принципиально иная модель — «русских в мире и мира в русских». Возможная, конечно, только в случае трансформации, описанной в предыдущих двух главах, то есть, если это будут другие русские или, если угодно, пост-русские.

Когда идеолог раннего путинизма Владислав Сурков провозгласил необходимость «национализации будущего», лишь немногие прозорливые умы могли догадаться, что под этим подразумевается «русское чучхэ», в котором не будет ни нации, ни будущего. Интересно в этом смысле оценить долгосрочные последствия некоторых практических ходов серого кардинала путинизма того времени.

Например, в середине нулевых годов в стране начали появляться ростки новых, полноценных левых в общезападном и мировом смысле, причем, связанных со своими зарубежными коллегами и единомышленниками. Эти новые левые начали привлекать к себе пассионарную молодежь, как интеллектуальную, так и активистскую, весьма ярко проявившую себя во время защиты Химкинского леса. Угроза проявления в стране полноценной левой политики, да еще и связанной с мировым левым движением, которую годами купирует и нейтрализует в России КПРФ, была чрезвычайно серьезно воспринята в Кремле. Но не только — эту обеспокоенность Кремля для нейтрализации ненавистных «леваков» и «антифа» решили использовать околокремлевские «правые», попутно предложив свои услуги по противодействию «врагам государства». Дальнейшее известно — «кремлевские правые» были использованы как полезные идиоты, чьими руками был нанесен удар по ряду ключевых фигур нового левого движения (Бабурова, Маркелов, Хуторской, Филатов, Джапаридзе), после чего на них в рамках дела БОРН были повешены все собаки, а сами они подверглись зачистке.

Сурков и Путин

В нейтрализации новой левой угрозы закономерно приняло участие и руководство КПРФ, объявившее войну «троцкизму». И то, что эта партия занимает в стране левую нишу, является образчиком «национализации будущего» по-сурковски, в данном случае «национализации» левого движения, лишающей его будущего посредством удержания в идейном гетто сталинизма. Тут необходимо подчеркнуть, что автор данных строк предельно далек от симпатий к новым левым, но просто понятно, что при живой политике, в нормальной стране они должны быть, нравятся они кому-то или нет, а вот то, что вместо них эту нишу занимают и купируют шизофренические имперские сталинисты, является наглядной иллюстрацией отсутствия в России политики.

То же касается и других купированных Кремлем секторов общественно-политического пространства страны. Нишу партнера западных правых партий заняла даже не клоунская ЛДПР, а безыдейная «Единая Россия». В мировом идеологическом пространстве в итоге ни русские левые, ни русские правые не играют никакой роли, и это при том что за плечами у первых мощная революционная традиция, а вторые живут в стране — «надежде белого христианского мира». На практике, однако, в силу своей маргинализации и те, и другие являются рецепиентами трендов, генерируемых на Западе, будучи неспособными осваивать их даже в своей стране.

Идентично и положение многомиллионной общины российских мусульман. До революции они были не только частью мирового исламского интеллектуального пространства, но и в лице таких фигур как Юсуф АкчураМуса Бигиев и др. активно влияли на траекторию его развития. В путинской России огораживание русскоязычного исламского пространства от глобального стало навязчивой идеей Кремля и силовиков. Альтернативой глобализации российских мусульман было провозглашено создание российской исламской богословской школы, однако, на практике эта «национализация будущего» обернулась затаптыванием ростков русскоязычной исламской интеллигенции, эмиграцией, арестами и убийствами ее представителей.

Но нигде последствия «национализации будущего» не наглядны так, как в эстетической сфере, в частности, в кино. Конкретно та его часть, которая должна генерировать исторический миф, то есть, «национализировать» будущее, настоящее и прошлое, провалилась в бездну даже по сравнению с советским кинематографом, державшим все-таки марку европейской изобразительной, сценической и актерской школы. Сегодняшнее российское пропагандистское кино — это натуральный Болливуд, лишенный не только эстетического, но и исторического чувства.

Кстати, на примере с кино наглядно видно не только, как не надо делать, но и как делать надо. Особняком стоит русский режиссер западного уровня и масштаба Андрей Звягинцев, способный снимать о русских фильмы с универсальной общечеловеческой проблематикой, которые могут смотреть не только в России, но и в мире. Но таких единицы, и возможно ли будет в условиях тотального культурного провала в достаточном количестве сгенерировать подобные кадры — большой вопрос. Однако как оказывается про русских можно снимать качественное кино, которое будет смотреть весь мир. Если это делают западные режиссеры и кинематографисты, привлекая к данному процессу отечественных консультантов и актеров, как это было с сериалами «МакМафия» и «Чернобыль».

Кадр из сериала «Чернобыль» (HBO)

На этих примерах видно, что для замены деградации на развитие русским, как воздух необходима открытость миру, то есть, глобализация настоящего вместо фальшивой национализации будущего. Приняв мультитюдную форму внутри себя, что является необходимым условием для этого, они впишутся в глобальные асабийи и тренды, став их проводниками и представителями в русском культурно-языковом пространстве. Это в свою очередь сгенерирует внутри него новую субъектность в лице русских секций и филиалов глобалистских асабий и проектов.

Двумя главными пулами таких идеологических асабий на Западе являются условные левые и правые. Первый покрывает собой разные фракции — от т. н. «культурных марксистов» множества подгрупп до экологистов и социалистов. Условные правые представлены главным образом т. н. «культурными консерваторами», выступающими с позиций защиты «иудеохристианской цивилизации». Оба этих тренда уже присутствуют в русскоязычном интеллектуальном пространстве, но маргинальны в силу их неактуальности для России до той поры, пока в ней не будут решены исторические задачи устранения нынешнего гибридного режима и последующей «вестфализации».

Впрочем, можно предположить, что вовлечение русского политического пространства в глобальное может иметь следствием трансформацию ряда мейнстримных трендов и дискурсов последнего. Например, если говорить о противостоянии «культурных марксистов» с «культурными консерваторами», то занимательно, что одним из ключевых его аспектов является т. н. «исламский вопрос», но не в его самостоятельном качестве, а в роли жупела и заложника этих двух дискурсов. Так, пресловутые «культурные консерваторы» сегодня в противостоянии «исламизации» фактически пытаются перехватить типично левую, прогрессистскую повестку, выставляя ислам как угрозу равноправию женщин, ЛГБТ и т. п. — ценности, защиту которых провозглашают «культурные марксисты», но не осуществляют де из-за своего «потворства исламизации». Последние в свою очередь, как это происходит в США декларируют защиту ислама и мусульман в ряду прочих меньшинств, в рамках т. н. «политики идентичности» (identity politics), однако, следствием этого является размывание самих сущности ислама и мусульманской идентичности в виде поддержки их политическими представителями гей-браков, абортов и т. п.

Столичная интеллигенция и богема в России в условиях отсутствия в ней реальной политики уже развлекается, косплея, как сейчас говорят, эти западные «культурные войны». Исламский фактор в этом тоже играет существенную роль, но в строго определенном ракурсе — отношения к иммиграции из южных постсоветских государств, которую поддерживают «левые» и не поддерживают «правые». Однако карго-характер заимствований западных дискурсов в российскую не-политику на этом примере виден очень хорошо, так как в отличие от западных государств, в которых «исламский фактор» действительно представлен иммигрантами, в России он привязан ко второму по численности автохтонному, компактно проживающему сообществу. Оно в путинско-гундяевской России полностью лишено собственного представительства в политике, которая — еще раз — в ней попросту отсутствует, но неизбежно должно будет заговорить своим голосом сразу, как только она появится вместе с реальными федерализмом, многопартийностью и гражданскими свободами.

Пятничный джума-намаз во время протестных акций в Ингушетии (2019 год)

Так вот, можно предположить, что по мере развития этих процессов могут усилиться позиции такого феномена как восточноевропейский консерватизм, остающийся периферийными по отношению к западному «культурному консерватизму». Иначе говоря, речь идет о таких странах как Польша, Венгрия, Хорватия и уже в некотором смысле Украина, где местные консервативные силы по принципиальным вопросам «культурных войн» стоят на позициях, мало чем отличающихся от «исламистских», особенно в умеренной версии последних. Понятно, что в России столичные, колониальные по сути «правые» тащат в нее дискурс западного «культурного консерватизма», а такие же колониальные «левые» с удовольствием выступают в роли их спаринг-партнеров. Однако очевидно, что в глубинной (rural) России, как ее христианской, так и ее мусульманской частям при обретении ими субъектности будет более востребован «восточноевропейский» тренд, который таким образом может получить подпитку за счет внушительного пополнения.

Это неизбежно оказало бы воздействие и на развитие левого дискурса, равно как и на структуру отношений левого и правого, запрос на трансформацию которых существует давно и проявляет себя в появлении новых движений вроде «желтых жилетов». Конечно, тут неизбежно последует возражение: но ведь это как раз та самая гибридность, которую автор несколькими абзацами выше вменял в вину Кремлю, и неслучайно, что тем же «желтым жилетам» во Франции так благоволит кремлевская пропаганда. Но нет — гибридность «желтых жилетов» и Кремля имеет принципиально разную природу — первая является проявлением живой низовой политики и стремления к преодолению рамок устаревшей политической системы в своей стране, вторая попыткой ее использования для давления на внешнеполитических конкурентов при насаждении в своей стране и защиты методами самой гнусной полицейщины и политического террора системы, исключающей любую реальную, а не симулятивную политику.

Нынешний упыринный режим, таким образом, вредит развитию как глобальной, так и русской политики. При этом, невзирая на обоснованный в нынешних реалиях пессимизм, рискну предположить, что потенциал у последней есть.

В ХХ веке имперский синдром, проявившийся через большевизм, перечеркнул его потенциал, но вообще-то в его начале и даже раньше, в конце XIX века, развитие русской политики было многообещающим, причем, сам большевизм во многом был его следствием. Например, в рамках Коммунистического Интернационала именно русский Бакунин создал первую оппозицию самому Марксу, и таким образом мировая анархистская мысль имеет во многом русское происхождение. Ульянова-Ленина можно обвинять в примитивизации марксизма и создании его еретической версии, однако, факт в том, что изначально это происходило в результате циркуляции идей в рамках общезападного интеллектуального пространства, свободной полемики, образования конкурирующих фракций и направлений, причем, русская социал-демократическая среда и дискуссии в ней были частью общезападных.

Сегодня известный стих Маяковского «я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин» не может вызывать ничего кроме усмешки, однако, факт в том, что при Ленине и благодаря ему русский на некоторое время действительно стал значимым мировым политическим языком. Правда, надо понимать, что произошло это только благодаря тому, что на нем творили интеллектуалы, погруженные в западную языковую и интеллектуальную среду и в ней черпающие источник своего вдохновения и творчества. Догматизация марксизма-ленинизма, произошедшая в результате его превращения в политическую религию модернизированной империи, привела и к стагнации русских политических языка и культуры, которые оказались отрезанными от мировой мысли, что иллюстрирует тезис о необходимости для русских оставаться включенными в мир, не позволяя централизованному государству замыкать на себя функции обмена с ним и в том числе присваивать себе функцию интеллектуального агента и гегемона русского языка.

Акция в контексте «защиты русского языка» в Латвии

Кстати, в этом контексте становится очевидно, что пресловутая «защита русского языка» и «русскоязычных» в наши дни так же полностью противоречат заявленным целям, как и весь гибридный концепт «русского мира». Ведь русский язык состоялся как язык не органический (чего не могло быть, так как сама Россия развивалась не как органическое государство), но синтетический и культуртреггерский. И в таком качестве он развивался за счет подпитки от других языков, концептами и носителями которых в него привносились энергия и драйв. Поэтому то, что интеллектуальное развитие пространства русского языка невозможно без новых синтезов, делает самих его продвинутых носителей заинтересованными в мультиязычности. И это касается отношения не только к большим мировым языкам вроде английского, но и к языкам «малых народов», среди которых живут русские, которые не только часто сохраняют естественность, утраченную русским языком, но еще и являются ключиками, открывающими двери в соответствующие языковые семьи со своим геокультурным потенциалом: тюркские, славянские, фино-угорские.

Итак, развитие русского языка и русскоязычного культурного пространства напрямую зависит от того, примут ли их носители активное участие в глобализационных процессах и станут ли их проводниками у себя или и дальше будут деградировать в чучхе «национализированного будущего». Конечно, может возникнуть вопрос — а зачем вообще в глобалистской парадигме нужен русский язык и не лучше ли в таком случае напрямую рецепировать английский? Однако как показывает практика, тотальное доминирование английского языка в глобализированном интеллектуальном пространстве не отменяет наличия ряда крупных языковых пространств с собственными устойчивыми интеллектуальной и политической культурами. Сюда относятся как минимум франко-, испано-, арабо- и тюрко- язычные пространства с десятками, а в некоторых случаях и сотнями миллионов их носителей в различных странах. Не стоит списывать и немецкий язык с той оговоркой, что охватывает он все же главным образом представителей некогда единого германского этнокультурного пространства, ныне проживающих в политических нациях Германии, Австрии и Швейцарии.

Русский является одним из крупных общепризнанных языков, ниша которого может сжаться за счет его частичного вытеснения конкурентами, однако, едва ли драматически схлопнется. Хотя именно последнему способствует Кремль, пытаясь сделать русский инструментом своей империалистической политики и маркером своего «русского мира». В этом смысле, чем раньше эта политика потерпит поражение и русский язык перестанет восприниматься как инструмент неоколониалистской политики Москвы по отношению к новым государствам и политическим нациям, тем больше у русского языка будет шансов сохранить свое интеллектуальное пространство и после его деколонизации, больше того, став одним из ее инструментов.

Что касается английского, то обращение к нему напрямую можно только приветствовать, однако, надо понимать, что у языковой экспансии есть объективные пределы и условия, в том числе ресурсно-инфраструктурного характера. Владение английским в необходимой для этого мере уже является и чем дальше, тем больше будет становиться условием для вхождения в верхний и средний слои глобализированного цивилизационного пространства. Однако надо понимать, что последнее и не безгранично, и не однородно. В нем есть и будут свои первый, второй, третий и т. д. миры, уровень распространения в которых глобального интеллектуального языка напрямую зависит от включенности в метрополию мир-системы, приближенности к ней или периферийной отдаленности от нее. При самом оптимистичном сценарии лишь несколько крупных центров на постсоветском пространстве сумеют оказаться в «первом мире». Остальные территории в лучшем случае сумеют выйти на уровень второго, а многим, откровенно говоря, не светит ничего кроме третьего и далее миров. Так вот, если в первых английский будет соразмерно востребован и распространен, то никакой необходимости, да и возможности вкладываться в его распространение в последних не будет. В них будет востребован тот язык, который необходим для выживания — как правило это свой язык или язык уже распространенный, и тот язык, который нужен, чтобы приносить заработок. Соответственно, если среднеазиатские трудовые мигранты продолжат ездить на заработки в Россию или построссийские русскоязычные страны, для них это будет русский язык, а если они переориентируются на страны Залива или Турцию — арабский или турецкий, но вряд ли английский. Совершенно очевидно, что в этом качестве будет расти (и уже растет) востребованность и китайского языка, причем, и среди самих русских.

Поэтому едва ли все нынешнее русскоязычное пространство тотально англифицируется. На среднем уровне коммуникаций, в том числе, общественно-политических и интеллектуальных у русского в нем остаются объективно неплохие шансы сохранить ту нишу, которую французский язык сохранил в северной и западной Африке даже после их деколонизации. Да, как и в случае с французским ценой, которую придется платить за это, будет деэтнизация или мультиэтнизация русскоязычного языкового пространства — процесс, который внутри него уже активно происходит. И как уже было сказано ранее, для тех русских, для которых деэтнизация русскости является проблемой, ее адекватным решением является обретение органической идентичности, сосуществующей с русской надэтнической культурой, как это происходит у представителей других народов, входящих в ее пространство, а не обреченная борьба за национальную монополизацию русского языка. Больше того, можно представить себе, что этноориентированные нынешние русские с этой целью со временем будут использовать менее подверженные этим процессам языки народов родственного этнического субстрата, в диапазоне от украинского до финских, либо же пытаться создавать новые языки вроде сибирского.

Страны, в которых официально признан или используется один из шести официальных языков ООН.

В целом этнодемографическую ориентализацию русскоязычного пространства можно считать безальтернативной, если конечно не считать альтернативой его радикальное скукоживание и схлопывание. В связи с этим развитие на нем политических теологий регионального масштаба, включенных в соответствующие глобальные поля — еще один аспект его будущего развития.

Русский язык очевидно обладает потенциалом стать одним из оперативных языков мирового исламского пространства, причем, не т. н. террористического интернационала, в нишу которого его загоняет Кремль посредством маргинализации «русского ислама», а одним из языков, в рамках которого генерируются политические смыслы и кадры. Такой потенциал у него есть уже сейчас, однако, учитывая игру «русского мира» на понижение уровня «русских мусульман», раскрыт он может быть только в случае деколонизации мусульманских народов и регионов и одновременно появления у них интеграционных наднациональных инициатив и проектов на русском языке.

Не приходится сомневаться и в потенциале христианской, а именно библейской проповеди и мысли в русском языковом пространстве. После крушения путинщины-гундяевщины и неизбежного в этом случае развенчания РПЦ на первый план, видимо, выйдут протестанты, как это уже было в 90-е годы. Но учитывая глубокие корни православия в русской культуре трудно поверить в то, что оно не найдет возможности преодолеть и этот кризис и перегруппироваться, приняв новые, адекватные месту и времени богословские и организационные формы.

Ренессанс открытого язычества — еще один набирающий обороты процесс. Здесь можно выделить два основных направления — язычество природное, обычно связанное с этнической тематикой (родноверие и т. п.) и новое язычество, связанное с культом технического могущества, которое в отличие от язычества первого типа является уделом глобалистских технократов. Восточные религии вроде буддизма и индуизма, равно как синкретические и новодельные (Нью-Эйдж) культы и практики также займут свое место в этом ряду. И вообще, надо сказать, что синкретизм в целом будет растущим постмодернистским вызовом, которому догматическим религиям и доктринам придется научиться давать отпор, чтобы сохранить свою аудиторию и/или сущность.

Следует подчеркнуть, что все эти процессы уже происходят в русскоязычном пространстве. Однако политика «национализации будущего» в религиозной сфере в виде борьбы с «сектами» и «прозелитизмом», а по сути свободной религиозной проповедью и практикой, апофеозом которой стали законы Яровой, загнали их всех в подполье, способствуя таким образом маргинализации русскоязычной религиозной мысли и среды.

Не приведет ли открытие шлюзов идейной и политической свободы к войне всех против всех? Главный риск войны будет существовать на стадии «вестфализации» российского пространства и как раз не из-за наличия свободы, а из-за ее отсутствия и выхода наружу противоречий, которым не давали проявляться и разрешаться в формате цивилизованной общественной конкуренции. После того, как процесс «вестфализации» пройдет и выявятся гегемоны на тех или иных территориях по принципу «чья власть, того и вера», они смогут взаимно адресовать друг другу вопросы о положении меньшинств и договариваться о представительстве всех групп, уравновешивающем локальных гегемонов. Возникшее в результате этого пространство, очевидно, не будет политически однородным — в каких-то регионах закрепится моно-гегемония, однако, в крупных центрах сборки, возникших из баланса сил и интересов, могут возникнуть более сложные и плюралистические системы, опыт которых может оказаться привлекательным и для других.

Если драйверами «вестфализации» будут национальные политические теологии, то на следующей стадии придет пора глобальных, представители которых будут действовать в качестве асабий-племен. Глобальные проекты, особенно сегодня, когда многие из них делокализованы, по своей сути утопичны, но не в негативном, а в буквальном смысле у-топии как отсутствия привязки к месту. По этой причине они обладают полемическим (полемос как схватка, борьба), характером, в то время как заземляющая их локальность обладает потенциалом стазиса как приведения соперничающих сил к балансу, на выходе противопоставляя у-топии гетеро-топию, то есть, пространственно привязанную множественность укладов.

Тирания, спекулируя на страхе перед войной всех против всех, не сдерживает ее, а сама объявляет войну всем, превращаясь в режим перманентного террора. Жизнеспособность альтернативы двум этим стратегиям одной и той же тотальной войны — тирании и хаосу — теоретически могут обеспечить только локальные республиканские сообщества, способные усмирить полемос посредством его превращения в стазис в рамках системы баланса различных интересов и согласованных правил игры, позволяющих защищать их, не прибегая к тотальному уничтожению противника.

Глобальное и локальное, таким образом, призваны соотноситься между собой как мотор и тормоза — те элементы, без которых невозможно нормальное движение политического «автомобиля». Именно понимание этого тезиса дает ответ на вопрос, почему в российских условиях реальный федерализм или конфедерализм как сохранение связанности территорий и народов (при условии обретения ими реальной субъектности) со сдержками, противовесами и делегированным представительством, будет предпочтительнее полной дезинтеграции территорий, по крайней мере, за вычетом тех из них, которые мало чем связаны с остальной Россией.

В подобной конфигурации региональные сообщества как представители горизонтального принципа должны будут обрести республиканскую идентичность, подобную той, что была у Господина Великого Новгорода. А вот новыми варягами или новой Русью (а для кого-то — Ордой) этого пространства могли бы стать трансграничные — на сей раз конкурирующие асабийи — представляющие вертикальный принцип. С той существенной поправкой, что проявлять он себя должен не в противопоставлении горизонтальному, не в стремлении сломать его (московитская парадигма), но сквозь него, в сопряжении с ним, так, как это делают сегодня транснациональные сети. Ближайший аналог — солидарность соответствующих асабий поверх национальных границ в ЕС, когда правые, левые, экологисты и т. д. координируют свои усилия в рамках кампаний на выборах в Европарламент или со всей Европы могут съезжаться на акции и мероприятия в ту или иную страну, однако, при этом каждая из этих стран сохраняет автономное локальное политическое пространство, где сбалансированы все соответствующие группы.

Впрочем, уязвимое место политического пространства ЕС — это его одномерность, а именно то, что оно организовано как союз наций, многие из которых искусственно сдерживают появление новых локальных политических субъектов, будь то по региональному принципу или малых народов, добивающихся своего самоопределения. Именно поэтому, говоря о необходимости завершения этапа национальной революции и принятия рамки соединенных наций в России, я подчеркиваю необходимость их конвенционального понимания, совместимого с эволюцией этой системы в постнациональном направлении. Или — как знать — донациональном, но не в смысле деспотии, противостоящей всем политическим формам, а в смысле гибкой системы связанных друг с другом городов-государств, орденов, цехов, общин и племен, характерной для эпохи раннего Средневековья в Старом свете.

5 комментариев

  1. > это декларация никакого не национального государства, а международной ОПГ

    Россия сейчас ведёт себя внутри и снаружи себя, как ИГИЛ в 2015-м году, но с той лишь разницей, что вместо суннизма здесь чекизм, православие РПЦ МП, альт-райт и русский мир. Вам не кажется странным, что ИГИЛ в Сирии и Ираке без промедления пришлось уничтожать всем Западом, а Россию Запад только никто не выгоняет из Совбеза ООН, но и вводит лишь имитационные санкции? Всё выглядит так, словно в глобальной политике одни и те же действия становятся либо абсолютно наказуемыми, либо почти не порицаемыми в зависимости от того, какого цвета флаги с гербами есть у преступника (чёрно-белый с арабской вязью или двуглавый орёл с православными крестами). И объяснение у меня только одно: Россия — это не инструмент асабии Бортникова, Путина и Патрушева, а инструмент альт-райтов (правой части истеблишмента Запада). Инструмент, которым альт-райты собираются раз и навсегда уничтожить своих противников из числа левых либералов и, следовательно, уничтожить западные демократии с качелями «левые либералы — правые консерваторы», установив на Западе иудео-христианские диктатуры. Потому что сроки поджимают, и демографическая динамика такова, что Республиканская партия очень скоро может навсегда потерять большинство голосов выборщиков и большинство в любой из палат федерального парламента. Единственный выход у западных правых — вооружённый переход от демократии к диктатуре иудеев и евангелистов.

    • Они все играют на одной стороне истории. Но не только альт-райты, но и такие мусульманские популистские и/или авторитарные лидеры как Эрдоган, МБС и т.д. Что не отменяет противоречий внутри этого пула политиков. Тем не менее, да, все они могильщики либеральной демократии.

      • и «могильщики либеральной демократии» и «либеральные демократы» — это разные части одной-мир системы, претерпевающей НЕУПРАВЛЯЕМУЮ! ТРАНСФОРМАЦИЮ, СВЯЗАННУЮ С ГЛОБАЛИЗАЦИЕЙ ОБМЕНА. До наступления эпохи глобализации — было возможно с одной стороны плотно контролировать узлы и коммуникации обмена — это делали силы, в качестве интерфейса предлагавшие «либеральную демократию» с другой стороны были силы — привязанные к контролю территории, в форме национальных государств — это нынешние «могильщики». утеря полного контроля имеет место быть и у тех и у тех. но они внутренне организованы в такой форме и для решения таких задач, которые уже не дают возможности адаптироваться в новых условиях. Для новых условий требуются иные подходы. В новых условиях полного контроля ни над узлами и коммуникациями и над территорией -уже никто не сможет обеспечить. придерживаясь прежних форм и задач они только смогут «всеобщую» катастрофу устроить — что продлит их существование поскольку уменьшит фактор глобального обмена и вернёт ситуацию на несколько десятков лет назад. сходные процессы уже были в «монгольском мире» лет 600 назад.

  2. Әссәләмүгәләйкүм, Харун-әфәнде! тексты, особенно выводы и завершающую главу, оцениваю положительно. в качестве языка описания событий это уже более чем интересные тексты. после оформления действующих сил — думаю не так скоро но надеюсь застать — уже в качестве языка взаимодействия, причем неважно какого характера. а после стабилизации — до этого еще не доживем- и возможно, основой для общей платформы. эдакий более общий случай вестфальского мира, с поправкой на региональные (имеется в виду именно весь регион Северная Евразия) и локальные особенности (её различные составляющие).

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*