Книга Освальда Шпенглера «Годы решений» очень хороша именно своей доступностью.

Лично для меня, например, ничего не стоит такой мыслитель, самая глубокая идея которого, не могла бы быть объяснена им простым и доступным языком, что называется, «на пальцах».

Освальд Шпенглер — автор знаменитого «Заката Европы», произведения, чтобы понять которое, нужно немало поломать голову.

Тем более ценен данный его труд, написанный им после прихода к власти Адольфа Гитлера, потому что в нем он объясняет свою концепцию именно что «на пальцах».

Лично я получил большое удовольствие от данного труда, за что хочу выразить признательность своему питерскому соратнику, русскому мусульманину-традиционалисту Джохару Кутбу, выславшему мне на мейл ее электронную версию. Удовольствие связано именно с тем, что «Годы решений» были прочитаны мною уже после основательной проработки и «Заката Европы», и комплекса идей, вытекающих из него. Вполне возможно, что без этого они бы показались достаточно банальной апологетикой консерватизма, которую я в свое время оставил без внимания.

Что интересно и особенно ценно для консервативного читателя, и особенно читателя русского, что Шпенглер, излагающий свои взгляды доступным и проникновенным языком, по своей методологии оказывается просто двойником Константина Леонтьева. Сама суть его культурнической концепции, если вывести за ее скобки достаточно спорные и субъективные размышления о различных «душах культур», фактически оказывается точным повторением аналогичной концепции Леонтьева.

Несколько замечаний и комментариев по самому тексту книги.

1. Неошпенглерианский дискурс

Мой читатель, наверняка, заметил и знает, что в основе моего анализа многих исторических событий современности лежит различение между культурой и цивилизацией. Напомню, что это шпенглеровская методология, его существенная корректива к концепции горизонтальных культурно-исторических типов, рассматриваемых классическими традиционалистами, как «цивилизации» по определению.

В «Закате Европы» Шпенглер сформулировал достаточно завершенную мысль о превращении Запада из культуры в цивилизацию, чем, собственно, и объясняется само название книги — Закат Европы.

Именно за это он подвергся многочисленным нападкам и обвинениям в упадничестве и пессимизме, от которых ему приходилось не раз защищаться, и оправданию от которых по сути посвящены «Годы решений». В отличие от «Заката Европы» Шпенглер не просто выносит Западу пессимистический диагноз, но и формулирует достаточно агрессивный, претендующий на своеобразный оптимизм, рецепт его излечения, по крайней мере, на максимально возможное время.

Признаться честно, как методологическому шпенглерианцу и рецепт лечения, и вымученный оптимизм Шпенглера в отличие от его пессимистического диагноза показались мне неубедительными.

Фактически то, что предлагает Шпенглер в этой книге — это программа американских неоконов, то есть, имперское доминирование Запада над остальным миром военным путем. Наиболее успешная американская либеральная модель такого империализма сегодня трещит по швам — она может выиграть еще одну войну, две, три, отсрочить свой крах на десять или пятьдесят лет, но сколько веревочке не виться, а конец неизбежно будет таким же, как у любой империи, претендовавшей на мировое господство.

Однако даже на фоне этой модели шпенглеровские предложения кажутся несостоятельными и еще более уязвимыми по ряду пунктов.

При общем позитивном впечатлении от этой книги я был разочарован фактическим предательством Шпенглером прусской идеи, выраженным в превознесении им английского политического стиля и уничижении немецкого. Потенциал Германии, которым он предлагал ей распорядиться, по нему, заключался фактически лишь в том, что за счет своего шестивекового прозябания на задворках мировой политики она не расстратила своих сил и единственная среди белых стран сохранила витальность, необходимые для борьбы за мировую гегемонию.

В этом Шпенглер промахнулся по многим мишеням.

Во-первых, он не увидел то, что сумел увидеть и раскрыть Карл Шмитт — миссии немцев в качестве носителей особого континентального Номоса Земли в противоположность англичанам как носителям Номоса Моря. Кстати, в этом вопросе глубокое разочарование ждало не только Шпенглера, но и самого Гитлера, изначального надеявшегося на англо-германский союз. Союза не получилось именно по той причине, что морская, глобалистическая Англия не была заинтересована в создании под эгидой Германии континентальной автаркии.

И уж совсем, конечно, наивной была мысль о том, что Германия смогла бы перехватить у Англии роль морского, то есть, мирового гегемона, недооценив в этом качестве Америку, и переоценив свою родину.

Во-вторых, прусский ультраконсерватизм Шпенглера, который он захотел облечь в броню общезападного имперского цезаризма, по определению с ним не сочетается. Шпенглер сам описал, что финансовый капитал стал движущей силой формирования западной цивилизации, описал и всю механику уничтожения ими сословий и аристократизма, которые являются осью его консервативной философии. В этих условиях любой цезаризм обречен быть не более, чем муляжом, а империализм — ширмой для капитализма, как его и понимал Ленин, и как это метко сформулировали современные «новые левые», комментируя Карла Шмитта, определившие капитал как «коллективного суверена» такой системы.

В этом пункте следует признать, что как раз философ Шпенглер не осознал и не оценил глубины дискурса национал-социализма, фактически противопоставив ему в этой книге апологетику социал-дарвинистского капитализма в виде увеличения рабочего дня, сокращения зарплат и т.д. В своей экономической части национал-социализм как раз был здоровой задумкой, призванной как поставить капитал под контроль политического суверена, так и создать предпосылки для гармоничного развития разных сословий. Другое дело, что от формата массового партийного активизма, конечно, нужно было бы избавляться, чтобы он не переродился в партийную бюрократию по советскому образцу, в чем Шпенглер был совершенно прав. Поэтому здесь его неправота в экономических вопросах компенсируется правотой в политических.

В-третьих, недооценка Шпенглером потенциала США в качестве лидера «белой цивилизации», в роли которого он хотел видеть Германию, связана, на мой взгляд, с его отходом от собственной же методологии в двух вопросах.

Первое — принижение Америки по причине ее расы, при том, что сам Шпенглер был предельно далек от примитивного расизма, подчеркивая, что важно не то, какая раса, а то, есть ли она вообще или нет, подразумевая под расой породистость и биологическое здоровье общества. С таким подходом Шпенглера должна была не волновать, а воодушевлять мультирасовость Америки, ибо мировые империи, к созданию которой он призывал Запад, неизбежно истощают основной имперский этнос, поэтому продление их жизни как раз и зависит от того, способны ли они компенсировать это истощение ассимиляцией других рас, что выигрышно отличает Америку от Германии.

Второе — это бескультурность Америки, опять же, не просто допустимая, но и закономерная, исходя из того, что речь идет о цезаризме как форме не культуры, а цивилизации, функционирующей по совсем другим законам, для которых сильные стороны культуры становятся препятствием для развития цивилизации.

С этой точки зрения, я позиционирую себя как неошпенглерианец, считающий, что жизнь скорректировала частные прогнозы Шпенглера, при том, что сама методология его анализа, исходящего и из понимания культуры (рельефно выраженного как раз в этом тексте), и из различения между ею и цивилизацией, сохранила свою актуальность.

Адаптация этой методологии к современным реалиям представляется вдвойне необходимой, исходя и из того, что Шпенглер сильно промахнулся в оценке перспектив, как он выразился, «феллахских народов» Азии, в первую очередь, китайцев. Собственно, именно такая адаптация шпенглеровской концепции к современности и была осуществлена мною в «Размышлениях о Технике».

2. Шпенглер и русский вопрос

Для русского читателя Шпенглер, безусловно, является очень интересным мыслителем, дающим более, чем богатую пищу для размышлений о сущности и перспективах России и русских.

Для русского западника, европофила, видящего Россию часть Европы, Шпенглер — это, конечно, жупел, чистой воды русофоб. Как известно, всю русскую европейскую культуру, начиная с Петра, он рассматривает как мимикрию под Запад (метаморфозу), столь же чуждую душе европейской культуры, как и русской.

С другой стороны, именно при этом Шпенглер должен быть принят на ура русскими евразийцами и изоляционистами. Шпенглер был в высшей степени значимым автором для самого фундаментального философа русского изоляционизма Вадима Цымбурского. С одной стороны, он соглашался с ним в том, что русским нечего делать в Европе и необходимо уйти на допетровскую геополитическую платформу. С другой стороны, отчанно спорил со Шпенглером в его оценке России и русских, чего мы уже касались и в «Размышленияхо Технике», и в первой главе «Русского цикла».

В высшей степени интересными представляются и размышления Шпенглера в этой книге о большевизме. Я был очень рад тому, что прочитал их уже после изложения собственных мыслей по данной тематике, так как они почти полностью совпадают, что было бы чревато для моего изложения простым пересказом концепции Шпенглера без собственного развития данной темы.

Интересен момент, в котором Шпенглер пишет о том, что белым народам сегодня противостоит масса цветных народов, «к которым относятся русские, южные испанцы и южные итальянцы, исламские народы, негры в английской и индейцы в испанской Америке».

В другом месте он пишет: «Россия — госпожа Азии. Россия и есть Азия», фактически рассматривая цивилизационный феномен коммунизма так, как в своем «Русском цикле» описал его я.

Однако Шпенглер не успел увидеть другого, о чем подозревал и говорил его старый и ревностный антагонист, русский немец Альфред Розенберг. Он сумел по факту констатировать то, что в 1917 году русские оказались плохими европейцами, но он не сумел предугадать то, что в 1954 году русские покажут себя уже плохими азиатами, иллюстрируя тезис Розенберга о том, что «Россия не относится ни к Западу, ни к Востоку, что она не имеет твердых органичных традиций».

Шпенглер, кваллифицируя русских как органичных азиатов, не сумел увидеть того, что сегодня некоторые мыслители определяют как карго-характер русской культуры — серьезная проблема, которая потребует от нас отдельного исследования в будущем.

Однако эти комментарии и замечания, касающихся частных моментов рассматриваемой книги, ни в коей мере не отменяют ее замечательного характера, того, что она, безусловно, требует ознакомления с ней любого, кто не только считает себя консерватором сам, но и хочет понимать, что такое консервативная политическая философия.

(опубликовано в «livejournal«)

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*